Сезар ехал бок о бок с французским королем, во главе войска. Шапка его была украшена белым пером, как и всегда. Он олицетворял покорность папы власти земного короля. Его видели крестьяне и горожане, эмиссары и послы, коменданты и лошади всех тех мест, которые они проезжали. Король сначала посматривал на Сезара, но лицо того было ровным и доброжелательным, словно не было никакого унижения. И король перестал обращать на него внимание.

Изредка они обедали вместе, когда королю становилось скучно или он хотел узнать что-то больше о городах и землях, которые они бескровно проходили, или о нравах итальянских дам. Французский король говорил, что девушки и матроны его двора сплошь влюблены в него, особенно его молодая жена.

– Она ненасытна, как кошка, – вы знаете, я с ней совершаю за одну ночь по три путешествия в страну любви.

Сезар вспоминал о том, что ему говорили Джоффре и другие: что молодая герцогиня Бретани не хотела замуж за французского короля, а вышла замуж заочно за другого. Но Карл прислал войско, Бретань была взята, а герцогиня была полунасильно привезена в Париж. Так герцогиня независимой Бретани стала королевой Франции, и герцогство ее вошло в состав королевства. Вряд ли она бы после этого любила Карла. Но вслух таких мыслей Сезар не говорил.

После каждого привала читались молитвы во здравие принца, Шарля-Орлана.

– Он мой первенец, – говорил король Карл, – и единственный из всех наших детей, рожденный живым. Он живет в замке возле леса, и в том замке открыты только четверо ворот и есть большая стража, чтобы с ним ничего не случилось.

Рядом с королем также ехал его родич, герцог Орлеанский Людовик. Он был старше короля на десять лет и несоизмеримо выдержаннее. Он привечал Сезара. Чувствовал в нем большую силу и какое-то духовное родство. Без короля говорили они мало, скорее сидели рядом, и в этом молчании было больше понимания, чем в иных речах.

Герцогу Орлеанскому суждено будет пережить и самого Карла, и его маленького сына, которого все-таки не уберегут от малой оспы, и он будет коронован под именем Людовика Двенадцатого, и тогда понимание, возникшее между ним и Сезаром, очень пригодится обоим.

В целом, несмотря на язык и некоторые бытовые различия, все было такое же, походное, военное, знакомое Сезару. Он быстро втянулся в ритм этой жизни, затаился и себя не выдавал. Он ждал помощи и знака от отца, но его не было – а они уже прилично отошли от Романьи. Но Сезар сохранял спокойствие.

Одним вечером в его комнаты вошел монах-францисканец, чьи глаза очень косили. Что-то странное было в нем, и Сезар схватился за кинжал, подозревая, что видит перед собой убийцу.

Но монах сказал:

– Я принес вам привет от нашего общего отца, Отца всех христиан.

Он выложил из сумы одеяние – такое же, как было у него, а также пояс-веревку и четки.

Сказал:

– Отправляйтесь около полуночи. Вас остановит часовой по периметру – вы скажете, что были посланы настоятелем своего монастыря к кардиналу Бриссоне, что путешествует с войском. Но он задержал ответ и забыл про вас, поэтому вы выходите так поздно. Махните рукой на север – там есть монастырь, он женский, но часовой об этом не знает. Возле трех олив на северо-востоке от войска будет привязана лошадь. Там, рядом, находится городок Веллетри, и на постоялом дворе вы найдете ей смену. Дальше отправляйтесь в Рим – вас уже не будут искать.

– Спасибо, – сказал Сезар, чувствуя, как холодеет его голова и кипит его кровь. – Я вам признателен, друг мой.

Монах замолчал – некоторое время он напряженно вглядывался в Сезара.

Потом сказал:

– Я рад наконец увидеть вас. Я… столько о вас слышал. У вас все получится.

Сезар кивнул, и монах с поклоном удалился, как будто растворился в сгущающихся сумерках палатки.

Сезар вышел в полночь. Никто не обращал на него внимания. Монахи неинтересны настолько же, насколько крестьяне. Он был остановлен часовым и на его вопросы сказал:

– Я приходил к его преосвященству кардиналу Сан-Мале, он настоятель моего монастыря, – он указал на север, – но он медлил с ответом, а потом и вовсе забыл про меня.

Речь Сезара стала в этот момент речью простолюдина, ему казалось, что сам он, сирота, был отдан дальними родственниками на воспитание в монастырь в возрасте шести лет. Он, казалось, помнил лицо своего настоятеля. Он, кажется, немного сам стал монахом. Так научил его отец. Так лгали все де Борха.

Часовой не задал больше вопросов.

Сезар нашел лошадь у трех олив.

«Теперь – гони!» – сказало что-то внутри него, и он погнал.

Через несколько дней он явился в Рим и остановился неизвестным у своего друга и соратника Антонио Флореса, который был судейским чиновником, и послал весточку отцу, ожидая, что тот уладит конфликт с королем. По расчетам Сезара и папы, король должен был скоро отвлечься от побега пленника, потому что на днях пришел ответ от испанского короля, который в этой войне готовился выступить за своих родичей в Неаполе, и французскому королю нельзя было бы ссориться еще и с папой в такой опасный для себя момент.

Когда стало ясно, что птичка ускользнула из клетки, король Карл изволил гневаться на это, а герцог Орлеанский, когда его никто не видел, усмехнулся в свои усы. Жители городка Веллетри прислали делегацию, уверяя короля, что они не помогали побегу знатного заложника. Но к тому времени гнев короля прошел, и он только махнул рукой.

Получив послание от испанцев, король Карл велел составить письмо папе, где сетовал на то, что Сезар его покинул, но давал понять, что не слишком сердится.

Так Сезар стал снова в открытую появляться в Ватикане.