– Она вошла в меня с первым взглядом, вся вошла, она поселилась во мне и живёт до сих пор, и ничего с нею не происходит, я старею, а она только лучше становится. Клянусь, мы были созданы друг для друга. С этой замечательной Ренатой – только секс, половая привязка, а здесь всё существо, всё существо моё тянулось к её существу, чтобы не только войти в него, а и быть им. В том, что она с этим Ардом временно, я не сомневался ни секунды. Да, он любил сажать её к себе на одно колено и был похож на виолончелиста. Нет, она была похожа на виолончель, но они не были единым целым, и он – фальшивый виолончелист, симулянт.

Что делать? Что мне было делать с ней, а что с несчастной Валей, которая ни в чём не виновата, которая потом стала моей женой? Но настоящей моей женой уже была она, Ирина, Ара, как только я её увидел, а она увидела меня. Её жених, великолепный герой-любовник, мне был не интересен, случайный прохожий, которому она зачем-то открыла калитку в свой сад… Господи, почему я его до сих пор так ненавижу? Значит, есть за что. Но он ей зачем-то был нужен. Я не знал этих актёрских причинно-следственных связей, он – её партнёр по только что вышедшему фильму, они играли любовь, но её, любви, не было… Партнёр по сцене, но по жизни – никто. Я его даже не ненавидел, и даже когда между нами случилась эта историческая драка, я не с ним дрался, я с ней сражался, с её решением, за неё дрался, против судьбы восстал, неправильно, неизвестно кем предначертанной…

Она смотрела на меня с удивлением, всё возрастающим, в ней началась борьба, она тянулась ко мне, потом как будто одёргивала себя, стряхивала наваждение, и опять к этому Арду на колено, потом соскальзывала с колена и шла ко мне, я образно говорю, в фигуральном смысле. Но и в прямом. Я уже тогда был очень серьёзным человеком, ко мне и вправду люди тянулись, как всегда тянутся к успешным мужчинам, борцам, победителям. Я чувствовал, что весь мир могу трахнуть, извините за грубость… Это сейчас за мной – ничего, опять стал, как в юности, маменькиным сынком, а тогда – за мной работа, уважение коллег, обожание студенток, академический институт, научная школа, советская власть со всей её ядерной мощью, чёрт побери… Бедная Валя, бедная Валя, все бедные. Ну ладно… В ней, в Ирине, Аре, была какая-то тайная жизнь, такая тайная прелесть, которую никто не понимал… У меня много позже один приятель был, тоже из бывших комсомольцев, я ему говорил восхищённо: смотри, какая красавица идёт, он говорил: да, хороша, я бы вдул… Тьфу, как так можно? Я ему про верх, а он про – вниз. Все видели не то, артистку, ну да, хорошенькая, редкой непосредственности, глаза всегда светятся улыбкой, она вся светилась, не только глаза, но по-настоящему проникал её свет только в меня, и она это чувствовала, она ощущала неотвратимость. Я же говорю, что мы подходили друг к другу, подоходили шажок за шажком, всё ближе и ближе, я как будто с прибором ночного видения проник в её душу, в её прелесть и чистоту. Да, чёрт побери, прелесть и чистоту, прелестную чистоту, я её любил, я хотел с ней жизнь связать, войти в неё, как она в меня вошла. Я хотел, я не мог иначе – хотел поселиться в ней навсегда, хотел от неё детей, хотел умножать любовь. Ребёнок от любимого человека – это подарок Господа. Вдумайтесь, ты в любви зачинаешь любовь. Рождаешь человека, которого будешь любить, как никого не любил…

Она, ей-богу, я кожей ощущал это, со всей неизбежностью воспринимала серьёзность моих намерений и металась, так как ей очень нужен был и он, этот чёртов Ард Баулин.

– Баулин? – удивился Костя. – Андрей Баулин?

– Да, проговорился, Баулин, красавец, артист, любимец, член ЦК ВЛКСМ, хотя плевать он, конечно, хотел и на ЦК, и на ВЛКСМ, только об актёрской карьере думал, о своих ролях, о том, как бы де Ниро переплюнуть и завоевать не только Мосфильм, но и Голливуд, что ему отчасти и удалось впоследствии. Опять я о нём, ну что я его так, прости господи? Возможно, между ними был секс, говорю, возможно, они демонстративно время от времени удалялись и возвращались, он как будто удовлетворивший похоть самец, она как будто несколько устыдившаяся добрачного секса невеста… Но, повторяю, ничего, ничего не было. Не было – я вам говорю, даже половой привязки между ними никакой не было. Была какая-то карьерная зависимость. На уровне ЦК или Госкино было решено, что это будет образцово-показательная комсомольская артистическая семья, которую надо двигать и продвигать. Советские Ален Делон и Роми Шнайдер. Я потом об этом узнал, когда мне половину зубов выбили, но это уже было сильно потом. А тогда он был настолько самовлюблен, что не замечал, не чувствовал опасности (потому что не любил её), а я всё приближался к ней. И она приближалась. По секрету ото всех, степ бай степ подходила всё ближе, чувствовала уже не опасность, а неминуемость. Впрочем, ему-то по большому счёту было всё равно – было опасно только для его образа всегдашнего победителя, сердцееда, а для карьеры – невозможно, чтобы его бросили перед самой свадьбой, из-под венца невесту увели. Но ничего, – думал я, – как-нибудь переживёт, петух самовлюблённый…

Я как-то не выдержал и тронул её за плечо, и она вздрогнула, и опять взгляды встретились – зрачок в зрачок – и полетели друг в друга – всё, она была моя. Да, артистки всем отдаются, всем зрителям разом хотят понравиться, но этот взгляд, эта дрожь, когда она вдруг горячими пальцами коснулась моего лба, чтобы поправить упавшую на лоб прядь, и я поцеловал эту её ладонь, и она не сразу её убрала… Всё, я понял, что она моя, а она – что я её. Не было пути назад. Всё.

Валя, которая попала под трамвай моей любви, извините за высокопарность, была в отчаянии, она-то всё видела. Стоп, должен заметить, она меня не любила, как я потом понял, она просто была потрясена предательством, срывом всех планов на жизнь, я для неё, уроженки Саратова, отличницы, был гарантированной отличной партией. И вот она видит, она не может не видеть, как у человека, то есть у меня, выросли крылья. И не в связи с ней, а в связи с другой женщиной… А они были похожи, и цветом светлых волос, и лучистой серостью глаз, и аккуратностью фигур, Валя, может быть, в чём-то со своей спрятанной манкостью была даже лучше, а я запал на артистку, у которой – только взгляд. Не только, конечно…

Да, резонанс, магнитный резонанс. Вот, слово найдено – магнитный резонанс.

В Болгарии, конечно, сухой закон не действовал, Тодор Живков не такой дурак был, как Горбачёв, там не все советские глупости перенимали… Да, международный курорт, всё доступно, и потому все наши стали очень выпивать. Сперва секретно в номерах… Кстати, если бы в СССР этого полусухого закона бы не было, то в Болгарии советские комсомольцы пили бы совсем не так много – а в создавшейся ситуации упивались как будто впрок. Но под присмотром Алексея Ивановича, который с комиссаршей Верой выпивать не мог, по одной простой причине, что она ему запретила – они в Болгарию с сынишкой приехали и в основном занимались политической работой… Да, кстати, там я с удивлением понял, что далеко не все братья-демократы поддерживают Горбачёва, гэдээровские комсомольцы горячо дискутировали в нашем политическом клубе под названием, понятное дело, «Perestrojka». Договорились до того, что открыто заявляли, что Горби предатель дела Ленина, болгары тоже были не очень довольны, за Горбачёва были только чехи и поляки, ну и наши, конечно. Я в этих дискуссиях не участвовал, просто сидел рядом с Арой – Ард эти дискуссии игнорировал, отсыпался после ночных гулянок – и я беспрепятственно чувствовал, вдыхал её, иногда шептал ей что-то шутливое на ухо, и она смотрела на меня с удивлением… Да. Командиру с комиссаршей трудно приходилось, немцы так убедительно доказывали преимущества социализма, с цифрами объясняли, почему уровень жизни в ФРГ выше, чем в ГДР. Приводили данные об американских вливаниях в страны, граничащие с социалистическим лагерем, говорили о гласности как не об инструменте усовершенствования социалистической системы, а как об орудии развала, резко выступили против клеветы на товарищей Сталина и Хонеккера, которая публикуется в «Огоньке» и «Московских новостях»… В общем, дискуссии политического клуба пришлось свернуть. Алексей Иванович с Верой сосредоточились на отдыхе и покупке товаров, при помощи которых можно было наилучшим образом «оправдать» поездку, то есть сдав дефицит в Москве в комиссионку. В общем, ослабили контроль. И почти все постепенно запили. Пили «Слынчев бряг», стоивший всего три лева, то есть три рубля, что в разы дешевле, чем наши коньяки, которые к тому же в СССР были по талонам, и совсем дешёвыми были местные вина… И заводилой был Ард, он пил открыто, ничего не боялся, и ничего ему за это не было, он же артист, член ЦК, ну за его творческой натурой многие и потянулись…

Ард устраивал один мальчишник за другим, прощаясь с холостой жизнью, практически в запой отправился. Если бы Она, Ирина, Ара, его хоть чуточку любила, она бы остановила его, но она его не любила ни капельки, а я не пил тогда, я и так ходил косой от любви. Засыпал и просыпался с ней и жил с ней, жил ею. Пока только образно говоря. Я воспользовался моментом, пока она была без присмотра, и заговорил с нею, не помню о чём, но, помню, очень увлечённо, и она вдруг горячо откликнулась. Мы ходили и разговаривали, я не удерживался, брал её руку и целовал в ладонь, она смотрела удивлённо на меня, забирала ладонь себе, как будто ничего не произошло. Мы говорили о чём угодно, даже о комсомоле, о Павке Корчагине, о медицине, об абортах, о Маяковском, на которого, как она считала, я был очень похож. Ну тут вообще понеслось, я ей читал его стихи, она – мне свои, любимые… Откуда что берётся, и то, что нам было о чём говорить, явный знак того, что она пришла ко мне. При том, что круг её интересов и моих вроде бы абсолютно не пересекались, но пересеклись и свились, слились… Запомните, если вам с женщиной не о чем говорить, то есть вербально касаться друг друга, то вам с нею ничего не грозит, то есть не светит – пролёт, мимо. Но всегда найдётся о чём говорить, если это не пролёт, даже если она по-русски не разговаривает…

– С чего вы взяли? – вдруг вступил Костя. – Самая высшая степень близости и взаимопонимания, когда слова вообще не нужны… Извините, сорвался, больше не буду.

– Слова не нужны тогда, когда они сто раз были сказаны, когда он знает, что скажет она, а она – что он. Когда люди уже вросли друг в друга…

Всё само собой получилось.

Я её украл.

На Солнечном берегу была такая курортная услуга для туристов: прогулка на коляске. Кучер в национальном болгарском расшитом жилете, сапожках, шароварах, небольшой залихватской шляпе, а лошадка белая, украшенная красными, белыми и зелёными лентами, цок, цок, цок… Стоила услуга, так сейчас вспомню, да… наши говорили, двадцать бутылок «Слынчева бряга», то есть 60 левов, ну кто же из советских людей пойдёт на такое расточительство? А я пошёл, не пил тогда и про «оправдание поездки» не думал… И как-то вечером эта сказочно дорогая «услуга» проезжает мимо нас с Арой. Все наши уже выпивают в номерах по секрету от комиссаров, а мы с ней шли в резонансном облаке и страстно обсуждали, вы не поверите, разноцветных летающих евреев, то есть живопись Шагала, который был нашим с нею земляком. В живописи я не очень разбирался, мне нравилось, что художник с моей родины и что они летают, ей – тоже… А тут вдруг рядом с нами останавливается лошадка, бьёт копытцами, цок, цок, цок, и возница спрашивает: «Братушка, до Несебра с красавицей?» Я говорю, что отличная идея, как она нам раньше в голову не пришла, спрашиваю Ару: «Да?» Она в замешательстве, она ещё с Шагалом летала, и качает головой с такой прелестной растерянностью, что я вынужден был понять её по-болгарски. Подхватил, почувствовал её в своих руках, её запах, дух её, я предвкушал её, простите за выражение. Встал на упругую ступеньку коляски и перенёс её на сиденье, сам сел рядом: «Трогай, брат, на Несебр! Лети!»

И я её обнял, потому что он и в самом деле полетел.

Левой рукой обнял и прижал к себе, а правой держусь за поручень, чтобы не вылететь из коляски на повороте… Вспомнил вдруг сейчас противоположный случай из антиалкогольной серии, который произошёл со мной гораздо позже, тоже подхватил одну на руки и понёс через огромную лужу, хмельной, предвкушающий, и не знаю, что под ногу попало… Но её взгляд из лужи, когда мы по моей вине в ней оказались, не забуду никогда, потому говорил и буду говорить, что в любви промиллей в тыщу раз больше, нельзя её смешивать с алкоголем…

Но к морю. Вам не приходилось скакать вдоль морского берега на коляске с любимой девушкой?

– Нет, то есть да. У нас с женой было что-то вроде свадебного путешествия, и вот в Ницце… Ну что вы смотрите, мы – не богачи, родители помогли. Да, мы прокатились раз, но чинно, скакать там было нельзя… – сказал с некоторой завистью Костя.

– В Ницце нельзя? – торжествовал педиатр. – А в Болгарии было можно. Мы мчали! Летели! Видимо, кучер – тонкий психолог, с первого взгляда диагностировал любовь в самой счастливой стадии. Там вдоль дороги, вдоль берега – кафешки, в которых пожилые западные немцы пили свой бир, и они аплодировали нам: «Прозит!» – и сдвигали с глубоким звоном полные, с шапкой пены пивные кружки…

А уже вечер, на горизонте красно солнышко в конце своей дорожки шипит в тёмно-сером море, и от него ветер нас с курса сбивает… Кучер кричит, свистит, оборачивается, улыбается. А я крепко держу её и чувствую всю…

Примчались в Несебр. Но не было у меня с собой шестидесяти левов, была купюра в сто, он берёт её и сдачи не даёт, спускается с козел, бежит, видимо, туда, где у него есть сдача, и говорит: «Братушка, братушка…» Я соскакиваю с коляски, принимаю Ару на руки и не ставлю на землю, а несу на руках, крепко прижимая к себе, бегу за ним, болгарин ведёт через абрикосовый сад по выложенной камнями тропинке к увитой виноградом беседке возле ручья, он что-то говорит, типа это его дом, добро пожаловать. Открывает полог из огромных тёмно-зелёных листьев и чёрных гроздьев винограда, пропускает нас вперёд и исчезает. Вместо сдачи – такая романтическая услуга для туристов, с поездкой в абрикосово-виноградовый рай с однокомнатной беседкой со всеми удобствами в виде струящегося рядом ручья…

Борис Аркадьевич остановился, встал и решительно пошёл в сторону улицы Пудовкина, потом так же решительно развернулся, сел и продолжил шёпотом:

– Это был прыжок друг в друга, мы стали единым телом… Да, тут не в теле дело. Я ей жизнь отдавал. Самоотверженно до последней капли. Не смейтесь, жизнь. И она – мне, и ей было хорошо со мной, ей не надо было со мной ничего играть и изображать. Мы подошли друг другу, вошли друг в друга, нас нельзя было оторвать друг от друга…

Да, самое главное, потрясшее меня…

Она была невинна.

Да, да, да, да… Артистка! Пронесла себя, не испачкав, через театральное училище, Мосфильм, командировки, съёмки, через Арда этого… Я у неё был первым, не исключаю, что и последним, от этого Арда, царствие небесное, всего можно было ожидать…

Ещё два дня и две ночи. Днём мы даже не смотрели друг на друга, так мы друг друга чувствовали. Ардик с утра поправлялся пивком, там тогда прямо у моря можно было купить холодненького, сил на то, чтобы сажать её на правое колено, у него не было, лечился морем в компании обожателей, а потом опять – международный мальчишник, странный был он человек, не понимаю я артистов…

А мы с ней вечера ждали… Я ещё на пляже любовался, наблюдал за ней, ведь для всех это было тайной, какое счастье видеть любимую женщину в компании других людей и знать, что она не их, а твоя… В море встречались, я её учил плавать, нырять, под водой целовались. Выходили из воды порознь. Я – раньше, и видел её, выходящую из волн на берег… Как описать этот восторг? Это чудо?

Из последней беседки возвращались под утро, солнце вот-вот появится на горизонте, огромная полная луна сверкает своими тёмными пятнами, всё небо звёздами истыкано, и они сыплются градом. Где это седьмое небо? Да вот оно, на земле, в моих руках. Где Млечный путь? Да вот же мы идём по нему… Мы падали в море, лежали на спине, держась за руки, потом плыли, я поддерживал её… Увидели огни и парус вдалеке, она вдруг серьёзно мне говорит, со страстью, болью: «Давай доплывём до него и сбежим ото всех, от всего…» И если бы она поплыла бы к нему, то и я бы поплыл, и мы достигли бы паруса и захватили бы его… Но она плавать не умела…

Брели под тихий плеск по мокрому песку.

Она была – заявляю ответственно – прекрасна. Со всей своей, может быть, кто-то скажет, неидеальной фигурой… Оделись только у нашей базы. Шатаясь от… да, от изнеможения, самой прекрасной творческой усталости, которая бывает в жизни млекопитающих…

Чем ближе мы подходили к нашим корпусам, тем грустнее она становилась, при расставании целовала меня, прижималась вся крепко-крепко, отпечатывалась во мне и говорила: «Увези меня, увези…» Куда? Ведь скоро – последний день, а послепослезавтра – в Москву. «Выходи за меня, будь моей женой». – «Я уже, уже, уже…»

Я не знаю точно, как у артистов, но, говорят, у них для того, чтобы состоялась карьера, надо под того, под этого лечь, но с ней это никак не сочеталось, в ней была какая-то щемящая чистота, невиданная прелесть чистоты, сверкающая чистота. Ни у кого такой не было…

Она единственная почти, кто не смеялся над моей фамилией. Ну представьте, любое торжественное построение, выкликают: «Абрамович!», и обязательно кто-то хмыкнет, как в анекдоте: «Ну ничего, ничего», а она не смеялась, потому что она из Витебска. Прекрасно понимала, что это самая обыкновенная фамилия, как здесь Абрамов. А у меня комплекс был, потому что я тот ещё белорус, который тогда ни в Минске, ни в Витебске, ни в Морозовке, где родились дед с бабкой, не был. Они до Первой мировой уехали на заработки к Нобелю в Баку, там и отец мой родился, и ещё четверо его братьев и сестёр, после революции хотели вернуться на родину, но не получилось, доехали только до Брянска… В войну все погибли, и дед, и бабка, все, только отец попал на фронт и уцелел.

Почему она так со мной прощалась, как будто провожала на войну? Вот ношу с собой это её последнее объятье… Как будто навсегда прощалась, не давала мне говорить, уходила, возвращалась, целовала…