– Так вот, Валя моя… а я уже кандидат, перспективы радужные. Чувствую, надо жениться. Ну нехорошо я жил, беспорядочно. Так как-то всё, несерьёзно. Я тогда время от времени с хорошими, конечно, женщинами встречался, но… Не мои они были. И мне намекнуло руководство, что пора остепеняться – кандидатская-то степень у меня уже была, они имели в виду другое – жениться и в партию вступать – за моральным обликом подающих надежды тогда следили, включали в общественную жизнь, поддерживали, направляли. Иначе – намекали – не будет мне вечно зелёной улицы в институте, будет, но не такая, а я был очень нетерпелив в работе, повторяю, на всё ради неё готовый, мне нужна была гарантированно вечно зелёная улица… И вот Валя… Валя, которая всё время смотрела на меня восхищённо, помогала в изысканиях, курсовые под моим чутким руководством делала. На шесть лет она моложе, трудолюбивая и очень милая, со спрятанной какой-то своей милотой – не сразу разглядишь, а я разглядел. Первым. А, чёрт его знает, может быть, и руководство тут подсуропило… Вот именно ладная, не громкая, не яркая, но соразмерная вся такая, правильная; понравилась очень в качестве кандидата на вакантную должность жены. И поговорить с ней было о чём, и не только о работе, в общем, полное взаимопонимание – соратница, битлов тоже любила, особенно «Джизус Крайз суперстар». Короче говоря, мечта кандидата в члены КПСС… Слушайте, а где колдунья-то? То всё время пробегала, глаз не оторвать, а сегодня я её не вижу, где она?
– Не знаю, откуда мне знать? Вроде не пробегала… – ответил Костя и вдруг поперхнулся и сильно раскашлялся.
– Да? Жалко, а то очень глаз радовала. Знаете, жалко мне всех этих, которые собачек выгуливают, особенно женщин молодых, лучше бы с колясками ходили, что это вас так разобрало? Не научились вы ещё врать, Костенька…
Наступила странная пауза, педиатр стучал Костю по спине, тот кашлял и наконец махнул рукой, дескать, не надо, дальше сам справлюсь. И педиатр продолжил:
– Да, Валя. Работал с ней, присматривался, решил, что девочка мне эта очень подходит, потом – что я её полюбил. Уговорил себя, уломал. Стал оказывать знаки внимания. В театр приглашать. В кино, в кафе, на институтских мероприятиях – с ней под ручку… И все поняли, что я к ней неравнодушен, обрадовались, что, похоже, Абрамович, я то есть, угомонился, и она, конечно, поняла… Но я всё, знаете, как-то не решался сделать это ответственное предложение. И не было такого, извините, желания в постель её поскорее затащить. Странно это, вроде всё при ней, а такого неодолимого желания, которое мне очень хорошо тогда уже было знакомо, не рождалось. Тянул, откладывал, ждал какого-то удобного случая для предложения руки, сердца и всего прочего. Но чего-то всё не делал, отлынивал – у меня к тому же одно предыдущее увлечение ещё не завершилось… Ах, девчонка была отличная, Рената, татарка, с ума сойти какая, не мог я её в одночасье бросить. Ну и жениться на ней – тоже, родители у неё очень хорошие, но строгие были – всё-таки хоть и партийные, но в душе мусульмане. Я им в качестве мужа, с одной стороны, категорически не нравился, мне они – тоже, но, с другой стороны, из дружбы народов и любви к дочери они меня терпели в качестве «жениха»… Это были особенные татары, их вообще много таких, то есть если бы я вам дал бы их фото и спросил бы, кто это, татары или датчане, – вы бы сказали, что, конечно, датчане, они светлоглазые блондины, ничего тюркского. И татары. Что говорит о том, что не только поскреби всякого русского, обнаружишь татарина, но и наоборот. Ладно, а то я сейчас про Ренату эту поэму сложу… Не буду, не надо, это была половая привязка, как тогда говорили. Она гинеколог, на два курса моложе меня, в роддоме мы с ней познакомились, она вела одну роженицу, а я потом младенцем её занимался, в роддоме мы в первый раз и, так сказать, да… Я, знаете ли, от юношеских своих принципов, которые мама в меня вдолбила, уже тогда дальше некуда отошёл и, извините, нагло пользовался успехом своим и положением, быстро находил со всеми общий язык, просто стыдно вспоминать… Но всё по-честному, никому ничего не обещал; ох, бедные русские женщины, и нерусские тоже, простите меня, грешного…
Педиатр вдруг встал на колени и перекрестился, глядя на храм, возвышавшийся над гольф-клубом, поднялся, отряхнулся и вернулся в рассказ как ни в чём не бывало.
– И тут нас на пару с Валей и с явным намёком посылают в Болгарию. Заботилось, повторяю, начальство о ценных кадрах. Знаете, как Суворов своих отвоевавших чудо-богатырей женил. Ставил их в строй, напротив – своих крепостных девок на выданье, и на глаз – глазомер, быстрота и натиск, великое дело – определял, кому с кем жить. Стерпится – слюбится… И не ошибался. Правда, конечно, никто не проверял. И в не совсем ещё далёкую пору как в сёлах народ женили? Что родители, зла, что ли, своим детям желали? Нет, смотрели, выбирали, думали, как достойную партию им устроить, чтобы внуки здоровые были, и было бы их много, – они решали, не дети. А в тех редких случаях, когда отпрыски бунтовали, не соглашались, так как у них, видите ли, великая любовь на стороне, про эти исключения из правил сразу романы писать начинали, чем постепенно испортили, надо сказать, в смысле нравственности наше народонаселение, это я вам как пламенный реакционер говорю… Но тогда решал я, а точнее, всё никак не мог решить, думал, в Болгарии всё сделаю, но не сделал, а наделал таких делов…
Я влюбился там, дорогой мой друг Константин Викторович, и совсем не в Валю… Влюбился, как говорится, с первого взгляда, в первый и в последний раз в своей жизни, хотите верьте, хотите нет.
– Я верю вам, Борис Аркадьевич, – искренно признался Костя.
– Была пара там, актёрская: он и она, жених и невеста, артисты, она с третьего курса ГИТИСа, он уже окончил и в театре работал, да ещё в кино снимался… Он сейчас уже умер, без гроша их оставил, водка и азартные игры погубили. А был кинозвездой, все деньги проигрывал, и свои, кровно заработанные, и её – тоже, а она, она… жива-здорова, – доктор расплакался было по привычке, но на этот раз быстро справился с собой, – хотя тоже ничего, на первый взгляд, особенного в ней не было, и на второй взгляд, и на третий, но тянуло смотреть на неё, ничего не мог с собой поделать… Но я же – с Валей. Я себя уговаривал, что Валя – это само собой, она всегда со мной, была и будет, верная, преданная, которая терпеливо ждёт своего часа и дождётся, будьте уверены, а это что-то другое, не совсем понятное…
Она была актрисой, то есть она жила и работала не только для родных, близких, знакомых – а для всех, чтобы все её любили, а значит – и я. Насчёт первого взгляда. В первый раз она на меня посмотрела не знаю как, но когда я его поймал, взгляд этот, она с небольшим опозданием быстро перевела его в другую сторону, но я успел поймать в её взгляде удивление. Удивил я её чем-то. Не знаю чем, может быть, тем, что смотрел на неё с восхищением и без стеснения, а на её жениха этого я никак не смотрел, он с первой минуты был для меня как пустое место. Почему-то я его с самого начала невзлюбил, извините. А она вот смотрела с удивлением, и как-то ободряюще, как будто извиняясь за что-то. Скрытно так, по секрету от всех – ободряюще. Ну я и пошёл-пошёл, то есть до такой степени голову потерял, что захотел изо всех сил, чтобы и она, понимаете ли, ко мне – тоже пошла-пошла… При живой-то Вале, при живом-то её женихе. Я поначалу и не замечал, что со мной что-то происходит, только по тому, как Валя себя со мной вести стала, понял, что я что-то не то делаю. Я совсем не то делал, куда-то не туда пошёл, я летал…
Её звали Ирина, имя, обозначающее мир и покой.
Ни мира, ни покоя. Её дружок, который уже тогда был известным, а не просто подающим надежды молодым артистом, был очень странным. Он любил более всех на свете, конечно, самого себя и любил, чтобы его любили. Все! Чтобы мир вращался вокруг него, чтобы все взрослые, дети, мужчины и женщины его обожали.
Его звали Андрей, значит – мужчина, мужественный. А друзья называли его Ардом. А её – Ариной, Арой. Странные у них были отношения. Она присаживалась к нему на правое колено и сразу становилась похожей на виолончель, и он на ней как будто играл. Целовал, обнимал, поглаживал, пощипывал, но я – а влюблённые это за версту чуют – чувствовал, что не было между ними настоящей страсти, не говоря уже о любви. Они могли целоваться у всех на глазах, но, по-моему, ещё раз прошу прощения, секса между ними полнокровного не было. И быть не могло – так я чувствовал. А они считались официально женихом и невестой, да, да, даже день свадьбы был назначен, все это знали, сразу после возвращения из Болгарии они должны были пожениться. Но я видел, что они скучали друг с другом.
Он всё время что-то изображал, кого-то показывал.
То чопорного англичанина, то древнего шамкающего старика, то красотку-кокетку, то ребёнка, только-только научившегося говорить, то Горбачёва очень похоже, то Ельцина, то тенора-душку (и пел настоящим тенором), то в черепаху преображался… И всегда у него получалось смешно и похоже, а вот когда никого не изображал, он был скучным, каким-то пустым, недобрым, отталкивающим.
А ведь началась вторая часть нашего путешествия в Болгарию, когда все бригады отряда на берегу моря воссоединились для отдыха… Отдых был поначалу обычным приморским, но постепенно он превратился в оргию, тут можно было себе позволить то, чего нельзя на родине, где вино по талонам. Свобода. Мне стыдно об этом вспоминать. Только что работали как каторжные… Все, кроме Арда… То есть начинал-то он резво, больше всех накладывал себе в тачку, демонстрировал силу, мужественность, был передовиком, его фотографировали на доску почёта, и он смотрелся бравым стахановцем. В пример ставили, потом он вдруг заболевал непонятно чем и как будто умирал, то есть придуривался – я это вам ответственно, как врач, говорю – валялся в палатке, стонал, умирал и листал глянцевые журналы, которых в Союзе не было, а в Болгарии уже было много. Мужики наши начали относиться к нему с некоторым презрением, но он вдруг выздоравливал и опять рекорды бил, потом опять артистично симулировал.
Ещё он здорово играл в футбол, финтил, водился, но чуть его кто-то заденет, подножку нечаянно поставит, он падал и очень картинно страдал, типа: умираю от боли, но ничего, ничего, играть-то смогу, но всё же как же так, почему, если хорошо играешь, тебя обязательно какой-нибудь костолом сносит? А я в защите стоял и через себя его принципиально не пропускал, извините, да, сносил, тогда мы в первый раз с ним и схлестнулись, и я понял, что он – не мужик. В том смысле, что долго по-мужски себя вести не может. Устаёт, начинает хохмить и ёрничать. Впрочем не нам его судить – прирождённый актёр, артист милостью божьей, главные роли, три фильма уже, все их видели, даже болгарские девчонки его узнавали, автографа просили… Но вот белый берег Чёрного моря… Ерунду какую-то говорю… – педиатр встал, как будто разозлившись на самого себя —…не то, не то, всё не то говорю… – крякнул недовольно, сел и продолжил шёпотом, глядя перед собой.