C чьей-то легкой руки Рустам-абый[181] был прозван в родной деревне «Итальянцем», хотя в Италии ему бывать не доводилось. Зато он был в Польше, в концентрационном лагере Плашов[182], расположенном в южном пригороде Кракова, куда был отправлен в середине мая 1942 года после того, как попал в плен во время второй битвы за Харьков, прозванной впоследствии Харьковской катастрофой.

Из концлагеря Рустаму Рашидовичу удалось бежать лишь в июле 1944, когда большую группу заключенных отправляли по железной дороге из Плашова в Освенцим. Во время погрузки заключенных в товарняк он воспользовался темнотой, юркнул под вагон и быстро затерялся среди множества составов, стоявших на станции, уже оттуда ему удалось просочиться в город. Возможно, вскоре его бы отловили, но тут ему повезло во второй раз: он натолкнулся на молодого священника по имени Кароль Войтыла, который помог ему спрятаться в подвале разрушенного дома, а на следующий день принес одежду и еду и подсказал, как связаться с партизанами.

В январе 1945 года, после освобождения Кракова, Рустам Мусин уже воевал в составе 1-го Украинского фронта, но Войтылу не забыл. И в июне 1945 года Рустам написал ему небольшое письмо, в котором поблагодарил за спасение и сообщил, что война закончилась для него в Праге с освобождением города от немецких захватчиков и что в настоящее время его часть расположилось под Дрезденом, куда их перебросили две недели назад.

В 1965 году Рустама Мусина и еще несколько ветераном пригласили в Чехословакию по случаю 20-летия освобождения столицы от немецких захватчиков. В гостинице Рустаму на глаза случайно попался номер газеты, в которой чешская журналистка брала интервью у самого молодого участника Второго Ватиканского Собора викария Краковского архиепископства Кароля Юзефа Войтылы. Лицо священника показалось Рустаму Мусину знакомым, всмотревшись, он с удивлением узнал в нем того самого парня, который двадцать лет назад спас ему жизнь, спрятав в подвале разрушенного здания. Войтыла даже особенно и не изменился, просто сделался взрослее. Все те же ясные светлые глаза и легкая смешинка в уголках губ.

Вернувшись домой, Рустам-абый долгое время находился под впечатлением прочитанного, а потом, безо всякой надежды на результат, написал архиепископу Каролю Войтыле письмо, в котором приглашал его на свадьбу старшей дочери. Ответа на послание он так и не дождался, но неожиданно — примерно через месяц — к нему заглянул молодой человек в строгом черном костюме и, представившись майором госбезопасности, поинтересовался, имеются ли у него родственники и знакомые, проживающие за рубежом. О родственниках Рустам Мусин ничего не знал, но о Войтыле, семинаристе, спасшем его от верной гибели и ставшем викарием Краковского архиепископства, рассказал охотно, ничего не утаив. Записав его непродолжительный рассказ, майор вежливо попрощался и ушел.

Больше Рустам-абый его не встречал.

С тех пор Рустам Мусин старался узнавать о Войтыле каждую новость. В социалистической Польше он входил в число самых популярных священников страны: участвовал во многих международных проектах, имел преданную, безмерно его обожавшую паству. Вскоре Папа Павел VI возвел его в кардиналы-священники, а еще через двенадцать лет Кароль Юзеф Войтыла стал одним из самых молодых понтификов в истории римско-католической церкви и первым папой славянского происхождения под именем Иоанн Павел II.

Однажды, будучи под хмельком, Рустам-абый рассказал односельчанам о своем пленении и о том, как был спасен польским семинаристом, который в настоящее время возглавляет римско-католическую церковь. Услышанное деревенские сочли просто забавной историей, которую не следует воспринимать серьезно. Но с тех самых пор Рустама Мусина начали звать «Итальянцем». Нередко мужики, пребывая в хорошем расположении духа, завидев Рустама-абый, громко кричали через всю улицу:

— Итальянец, как там папа римский поживает? Ты уж передавай ему от нас привет. Может, ты его к нам в деревню пригласишь? Мы всегда рады гостям! Посидим с ним на лавочке, семечки пощелкаем, пирогами угостим…

Не обращая внимание на насмешников, высоко подняв острый подбородок и горделиво распрямив ссутулившуюся спину, Рустам-абый вежливо здоровался с соседями и шел далее, слегка опираясь на суковатую трость.

Согласно заведенному правилу, Рустам-абый просыпался рано. Дел по хозяйству всегда набиралось много: накормить лошадей, починить покосившееся крыльцо (жена дважды спотыкалась, не хватало еще, чтобы лоб себе расшибла), подправить изгородь, сменить в курятнике обветшавшие доски, а то куры по всей деревне разбегаются — считают себя вольными птицами, многое другое…

Погода в октябре славится своей неустойчивостью: утром может сиять яркое солнце, а к обеду небо уже хмурится, а там и вовсе ненастье зарядит, которое может продлиться весь следующий день. Так что следовало поторопиться, уж слишком нехорошая тучка образовалась, прикрыла серой массой горизонт да и застыла там.

Вопреки ожиданию, солнце продолжало светить. Воздух оставался хрустально чистым. Неделю назад как-то разом полыхнули красно-бурым цветом величественные клены. Набежавший дождь поливал пожарище два дня подряд, но, не добившись желаемого, отступил: листья крепко держались за ветки, пока вихрь, налетевший поздним вечером, изрядно не потрепал кроны.

Лиственный лес, подступивший к самым избам, окрасился в желтый цвет и ярко поблескивал на фоне заголубевшего неба, только где-то в его глубине торчали зеленые макушки елей. Рустам-абый менял в ограде поломавшуюся дощечку, когда у ворот остановилась черная сверкающая «Волга», из которой вышел рослый, статный, еще достаточно молодой мужчина — глава Арского района.

С руководителем Арского района старик Мусин встречался несколько раз, как правило, в связи с какими-то знаменательными датами, традиционно — в канун Дня Победы. Сначала глава с трибуны поздравлял всех собравшихся, а после его концерта обязательно здоровался и пожимал руку каждому ветерану войны. Случалось, что встречи проходили под Новый год, тогда в одном зале собирали всех ветеранов, где они могли пообщаться между собой.

В последний раз встреча с главой прошла в более неформальной форме, может быть, потому что ветеранов, вернувшихся в сорок пятом, оставалось очень мало. Помнится, глава по-дружески подсел к нему в зале и стал рассказывать про своего недавно умершего отца, который, как оказалось, тоже воевал на 1-м Украинском фронте.

Рустам-абый вышел за ворота встречать важного гостя. Какое дело могло привести к нему главу района? Такого не было даже двадцать назад лет, когда Рустаму-абый вручали польский орден, отыскавший его через тридцать пять лет после Победы: тогда его вызвали в военкомат, где седой, но моложавый подполковник, передавая ему орден, с чувством сказал:

— Носи, отец! И гордись наградой. Ты заслужил ее!

Обычно в деревню приезжало районное руководство рангом ниже — вручить кому-нибудь грамоту, пожать руку фронтовику, иногда — с проверкой или чтобы кого-то отчитать. Но чтобы появился сам глава!

Они тепло поздоровались, и вдруг глава сказал:

— Чаем напоишь, Рустам-абый? Я треугольники[183] привез, жена напекла. Вкуснее не сыщешь. Хочу, чтобы тоже оценил.

— Пойдем, а я тебя чак-чаком угощу. Моя-то тоже не промах, в готовке толк знает.

Они прошли в уютную деревенскую горницу. Усадили уважаемого гостя на почетное место во главе стола. Хозяйка захлопотала, выставила на стол все что было, и даже то, что припрятали для подходящего случая: бутылку виски, которую старший сын привез из Шотландии да кусок швейцарского сыра, — вот он, случай-то, и настал! Не каждый день в гости глава района заявляется.

— Может, по рюмке виски? — осторожно предложил Рустам-абый.

— Не откажусь, — весело подхватил глава.

— Я вот зачем к тебе приехал, Рустам-абый… Папа римский собирается приехать в Россию, заглянет и к нам в Татарстан. Мы, конечно, встретим его как полагается, в грязь лицом не ударим, но он захотел с тобой увидеться, — сказал глава.

Рустам Рашидович удивленно посмотрел на него: что за шутки? Услышал от деревенских балаболов его историю и решил добавить веселья в разговор?..

Нахмурившись, он отставил рюмку в сторону.

— Что не так, Рустам-абый? — удивился, в свою очередь, глава.

— Что это ты вдруг про папу римского заговорил?

— Мне позвонили из Казани, сказали, что из Ватикана пришло письмо на имя мэра Казани. В нем написано, что папа римский хочет приехать в Россию, чтобы привезти Казанскую икону Божьей Матери и повидаться с тобой. Вот я и хочу у тебя узнать, с чего это вдруг глава католической церкви с тобой захотел увидеться? Когда ты с ним познакомиться успел? Вроде бы дальше Арска и не выезжал никогда, — удивленно проговорил глава. — Или ты не рад его приезду?

Похоже, что глава не шутил, да и смеяться над пожилым человеком не стал бы.

— А вот и выезжал!.. Правда, давно это было, во время войны. Я познакомился с Войтылой в сорок четвертом году в оккупированном Кракове… Думал, что он забыл меня, сколько лет прошло… А он, значит, помнит…

— А как ты с ним разговаривал? По-польски, что ли?

— Почему по-польски? — буркнул Рустам-абый. — Он русский хорошо знает, я с ним по-русски разговаривал.

— Ну и дела… Тогда у меня вопрос к тебе. Дело это важное… Ты сам-то хотел бы встретиться с ним?

Вопрос прозвучал неожиданно.

— Войтыла меня спас от смерти. Я ему всю жизнь буду благодарен. Если бы он мне тогда не встретился, то не было бы на свете ни моих детей, ни внуков, ни правнуков. Представь себе, у меня даже правнук есть! Неделю назад ему три года исполнилось… Я бы очень хотел увидеть Войтылу. Я ведь толком не сумел тогда сказать ему «спасибо», так хоть сейчас поблагодарю… через пятьдесят шесть лет. Когда он приедет?

Вот этого мне не сообщили, Рустам-абый, — развел руками глава администрации. — Думаю, что такие визиты с наскоку не совершаются. Возможно, сначала ведутся переговоры на дипломатическом уровне… Все-таки папа римский — не обычный путешественник, а глава государства. А это уже, считай, официальный визит.

— Я был бы счастлив увидеть его… — вдруг растрогался старик. — У меня костюм есть новый, я его один раз всего надел, на свадьбу внучки… Вот, будет повод вытащить его из шкафа… Только вы уж не забудьте про меня, а то всякое бывает…

— Ну как же без тебя, Рустам-абый? — глава приобнял старика за плечи. — Ты у нас теперь тут главный! Спасибо, что не отказал, а то у меня сомнения были…

— Почему? — невольно удивился старик.

— Говорили, что характер у тебя непростой. Вдруг бы не захотел с ним встречаться? Тут ведь и руководство республики тоже несет ответственность! Как бы мы тебя стали уговаривать?.. Ну, тогда все, договорились, мне пора! — Глава поднялся из-за стола. — Спасибо за чай и за чак-чак. Он у вас действительно замечательный! Теперь поеду в Казань, сообщу там о твоем решении. — Уже дойдя до порога, глава обернулся и улыбнулся белозубой улыбкой: — Ну и заварили вы кашу, Рустам-абый! Сам Президент Татарстана о вашем здоровье справлялся. Сейчас в Казани только и говорят, что о скором приезде папы римского.

Сбежав с деревянного крыльца, глава Арского района обернулся и помахал на прощание вышедшему вслед Рустам-абый. Что-то сказав водителю, снял пиджак, уложил его на заднее сиденье и сел на переднее кресло. Служебная «Волга» рванула с места, напугав стайку гусей, дисциплинированно переходивших дорогу, и скрылась за поворотом.

Вернувшись в дом, Рустам-абый подошел к старомодному шкафу и распахнул дверцу. Сняв с плечиков темно-синий костюм, укрытый полиэтиленовым чехлом, Рустам Рашидович подошел к зеркалу, приложил к себе и начал критически осматривать.

«Ну, вот, настало твое время… Скоро поедем с тобой встречать Войтылу», — сказал Рустам-абый про себя, обращаясь к костюму, и аккуратно повесил его на прежнее место.

Откуда деревенские узнали о предстоящем приезде в Казань папы римского — это так и осталось тайной: не стал бы глава останавливаться на улице и рассказывать сельчанам такие новости. Но, как там ни было, целый день соседи донимали Рустама-абый визитами. Поскольку без уважительной причины заявляться в деревне не принято, для посещения подбирались самые невероятные поводы: кто-то возвращал рубанок, который одолжил два года назад; или вдруг спрашивали совета, как у знатного рыбака, в какой яме нынче лучше подловить сома и на какую подкормку; просили одолжить посуду, кому-то срочно нужна была соль… Одним словом, нашлась масса предлогов, чтобы заглянуть к Рустаму-абый. Каждый посетитель уже через минуту забывал, с чем пришел, и заводил разговор о папе римском: как там его здоровье, когда планирует приехать и, вообще, как там живется ему в Ватикане?..

В этот день в доме Рустама Рашидовича побывала почти вся деревня; наведались и те, с кем он не особо дружил, и даже те, кто прежде посмеивался над его рассказом о знакомстве с молодым поляком в 44-м году. На этот раз все с интересом слушали о том, как он сбежал от немцев, как встретился с Войтылой, и о том, как он помог красноармейцу выжить. Зрители сочувственно вздыхали, когда Рустам-абый, приободренный всеобщим вниманием, вдруг неожиданно для себя припоминал все новые детали, о которых, казалось бы, позабыл навсегда. Например, он рассказал, какую именно одежду принес ему молодой семинарист; припомнил, что брюки на журавлиных ногах Войтылы выглядели коротковатыми. Он даже припомнил вкус принесенных Войтылой хлеба и сыра.

Последним посетителем, пришедший к нему в тот день под вечер, был его старинный недруг Рауф Нигматзянов, проживавший на противоположной стороне улице и с которым они не общались более пятидесяти лет. Они были ровесниками и когда-то — друзьями. В один день отправились добровольцами на фронт, хотели служить в одном подразделении. Но судьба распорядилась иначе: Рауфа отправили в группу войск на Волховском направлении, а Рустам попал на Брянский фронт. Оба вернулись домой в апреле сорок шестого, получив легкое ранение в самом конце войны. Оба были влюблены в кареглазую красавицу по имени Гулыпат, которая предпочла (на удивление всей деревни) не широкоплечего статного Рауфа с ладной армейской выправкой, а худенького и застенчивого Рустама. И уже в сентябре вся деревня гуляла на их свадьбе. Выбор красавицы, казалось, навсегда перечеркнул их крепкую довоенную дружбу.

Рауф, наделенный от природы язвительным языком, частенько желчно подсмеивался над бывшим приятелем, словно в отместку, но выдержанный Рустам просто не обращал внимания.

Негромко постучавшись в дощатую дверь и терпеливо дождавшись, пока хозяева откроют, Рауф неуверенно перешагнул высокий порог столетнего сруба, в котором не был без малого шестьдесят лет. Застыв у двери, он замялся, судорожно стянул с головы старую тюбетейку и сказал:

— Прости меня, Рустам-абый, за все мои насмешки. Я был несправедлив к тебе. Лучшего друга, чем ты, у меня никогда не было… Жизнь прожил и только сейчас понял, кого я потерял из-за гордыни. И за Гулыпат прости… Она сделала правильный выбор.

— Какой я тебе абый? — растрогался Рустам Рашидович. — Ведь мы же с тобой ровесники.

Не спорь со мной. Ты для меня — абый…