До глубокого вечера в Русскую католическую церковь Успения Пресвятой Богородицы нескончаемым потоком шли паломники, а в половине десятого двери храма закрылись. Оставшиеся внутри верующие неохотно покидали церковь, подолгу стояли перед образом Божьей Матери, молились, а потом одухотворенные, с просветленными лицами, выходили из храма под сень прохладного вечера. Еще через полчаса помещение церкви опустело.

Из вместительного автобуса, в котором эксперты добрались до Фатимы, в притвор[156] принесли два стола со стульями, фотоаппараты, линзы с фильтрами, краски, различные химические смеси, микроскопы и еще многое из того, что должно было приблизить их к истине. Последним из автобуса принесли мобильный рентгеновский аппарат, позволявший через слои краски рассмотреть доску.

Архиепископ Мартинес Сомало молчаливо наблюдал за приготовлениями и ничем не выдавал своего волнения. Порой он взглядывал на икону, которой предстояло пройти непростое испытание, но каждый раз натыкался на скорбный взгляд Богоматери и отводил глаза в сторону. Имеют ли они право подвергать такому испытанию Чудотворную икону? В какой-то момент его охватило сомнение: «А ведь Дева Мария может не простить нам этого…» Но, вспомнив слова понтифика, постарался взять себя в руки.

Эксперты спокойно раскладывали на столах оборудование, инструменты и реактивы. Включили мобильный рентгеновский аппарат и выжидательно уставились на архиепископа, продолжавшего стоять подле иконы.

Повернув взволнованное лицо к экспертам, архиепископ Сомало заговорил:

— О том, что здесь происходит, никто не должен знать. Вся документация также должна оставаться здесь. Из помещения не выносить ни листочка бумаги! Во время работы двери храма будут закрыты!

— Мы все понимаем, — заверил Альварес.

— Тогда приступайте! — благословил архиепископ, отступая в сторону.

Икону аккуратно сняли со стены, бережно освободили от золоченого оклада, который со всей бережностью уложили здесь же, на столе, после чего установили икону под поле рентгеновского излучения.

Архиепископ продолжал наблюдать за иконой, в какой-то момент ему даже показалось, что Богородица изменила позу, и он слегка покачал головой, стараясь избавиться от наваждения. Что только не почудится!

— Что-нибудь не так? — спросил Давид Альварес.

— Продолжайте, — сказал он эксперту, — мне нужно немного прогуляться. Я сегодня плохо спал.

— Не переживайте, Ваше Преосвященство, мы знаем, что нужно делать, — заверил эксперт. И вполголоса добавил: — А я не спал последние две ночи. Хотя никогда прежде не жаловался на бессонницу. Казалось бы, должно сейчас клонить в сон, а я не чувствую даже малейшей усталости…

Архиепископ Мартинес Сомало вышел из церкви и направился в сторону Святилища Богоматери Фатимы. Оттуда вместе с порывами ветра доносились обрывки песнопения. В глубине сгустившегося ночного мрака через густые кроны деревьев пробивались искорки света. Архиепископ миновал небольшой парк и вышел прямиком к собору, где на площади перед святилищем Фатимы собрались тысячи верующих, каждый из которых держал в руке фонарик или свечу.

Сияние огней среди толпы создавал сложный, постоянно двигающийся рисунок. На длинной эспланаде[157], украшенной по всей длине величественными колоннами, разворачивалось факельное шествие. В душе у архиепископа зазвенели какие-то струны, по телу побежали мурашки. С площади доносилось слаженное песнопение, как если бы собравшимися управлял опытный дирижер. Такие факельные шествия проходили каждый день. Паломники из разных регионов Португалии сменяли друг друга, встречаясь впервые, они объединялись в единое сообщество, словно были знакомы многие годы. Всех их объединяла небольшая часовенка на этой огромной эспланаде, где юным пастушкам некогда явилась Богородица.

Понаблюдав еще некоторое время за торжественным шествием паломников, архиепископ вернулся в церковь. Его встретил взволнованный Давид Альварес.

— Ваше Преосвященство, давайте пройдемте к иконе. — Архиепископ почувствовал, что волнение эксперта передалось и ему.

— Что-нибудь нашли?

— Взгляните… Черты Богородицы и Иисуса очень четко расписаны. Видна каждая деталь. Мастер ухватил даже движение бровей Богородицы, а лик Иисуса выглядит очень просветленным.

— А разве может быть по-другому? — невольно подивился Мартинес Сомало.

— Может! И даже должно быть. Дело в том, что в доиконоборческий период, где-то в XVI–XVII веках, писали более грубыми мазками, черты ликов у святых большей частью были размыты. Вспомните синайскую икону Апостола Петра, дошедшую до нашего времени. Она именно такая.

— Вы хотите сказать, что эта икона более позднего периода? — несколько удрученно спросил архиепископ. Жаль будет разочаровывать понтифика, ведь он так надеялся, что икона древняя!

— Слушайте дальше… В образах, созданных в доиконоборческий период, не просматриваются детали. Вспомните иконы того периода «Христос Пантократор» и «Апостол Андрей». Здесь же прописана каждая деталь. Я бы сказал, что эта икона более характерна для времени после иконоборческого периода. Именно тогда произошел расцвет византийской живописи. Мы также исследовали грунт… На иконе он гипсовый — именно такой, какой применялся в предполагаемое время…

— Можете дальше ничего не говорить, я понял, — хмуро перебил эксперта архиепископ.

— Ваше Преосвященство, я все-таки продолжу… Рентгенография показала, что изображение святых состоит из нескольких слоев. И написана икона в технике энкаустика, когда связующим веществом для красок является воск. Иными словами, мастер пишет расплавленными красками. Именно поэтому иконы сохраняются сотни лет, а краски будут оставаться сочными и яркими. Разумеется, какие-то отдельные участки иконописец может прописывать обычными красками, но это уже детали… Именно на этой иконе благодаря рентгеновскому снимку видно, что часть мафория[158] Богородицы у самой шеи богомаз писал без применения воска. В микроскоп мы рассмотрели состав краски. Мафорий написан растертой киноварью[159], сам минерал очень высокого качества. Буквально бордовый! Несмотря на все старания художника, ему не удалось растолочь киноварь до состояния пудры, поэтому в краске имеются крохотные минеральные частички. Именно цветные минералы использовались в старину иконописцами. Выяснилась еще одна немаловажная деталь: судя по рентгеновскому снимку, на доске имеется темное уплотнение, мы предположили, что в дерево могла ударить молния. А потом из этого места был выпилен кусок, который и пошел на доску для иконы. Мы применили метод радиоуглеродного датирования[160], который показал нам возраст доски, и он оказался около полутора тысячи лет!

— Тогда получается, что эта икона относится к доиконоборческому периоду? — приободрился архиепископ.

— Именно так. Без всяких сомнений. Она была написана примерно в седьмом веке. Не позже! Не знаю, кто был иконописец, но ясно одно — он был очень талантлив и во многом обогнал свое время. Он был одним из первых, кто в доиконоборческий период начал писать иконы именно в такой манере, обогнав свое время лет на двести! Возможно, последующие мастера писали, подражая его работе, но никто из них не сумел превзойти мастера. Его икона была неким ориентиром, если хотите, эталоном того, как следует писать. Жалко, что время не сохранило остальных работ этого живописца. Во всяком случае, прежде таких икон мне встречать не доводилось… С вероятностью в девяносто процентов я уверен, что эта икона создана в доиконоборческий период. Ваше Преосвященство, человечеству очень повезло, что эта икона сохранилась. Мое мнение такое: сам Бог не позволил ее уничтожить.

— Значит, это Явленная икона, не список?

— Вне всякого сомнения! Конечно, это только первый результат исследований, мы продолжим изучение: проведем спектральный анализ, определим, из каких именно минералов состоят краски. Но уже сейчас мы знаем многое. Например, синие участки на иконе были написаны лазурью с примесью каких-то темных частиц. С этим составом еще предстоит разбираться… Одежда Иисуса и нимбы написаны сусальным золотом, именно так и писали в ранневизантийский период. Чтобы дать точную информацию о составе золота и предположить, откуда именно оно было взято, следует провести микрорентгеноспектральный анализ. Но то, что оно высочайшей пробы, не вызывает сомнений.

— Этого недостаточно. Какие еще исследования вы планируете провести?

— Мы продолжим исследовать деревянную основу грунта, что позволит более точно установить время написания иконы. Предположительно на доску был нанесен левкас… — посмотрев на безмятежное лицо архиепископа и оценив его по-своему, добавил: — Это мел, смешанный с животным или рыбьим клеем. Иногда к нему добавляют льняное масло…

— Я в курсе, — скупо улыбнулся архиепископ. — Что запланировано на завтра?

— Хотим посмотреть икону в инфракрасных лучах. Эти исследования позволяют понять, был ли нанесен на доску какой-то подготовительный рисунок или нет. Еще это даст возможность выявить, делались ли какие-то существенные исправления при написании самого рисунка. С иконами подобное часто случается. Древним иконам, как правило, не одна сотня лет, Бывает, что-то дописывают в более позднее время, или, наоборот, что-то стирают. На их место могут дописать что-то другое. Случается, что от первоначального рисунка мало что остается, но на иконе очень хорошо сохраняются живописные слои. Хотелось был еще посмотреть икону в ультрафиолетовых лучах. Если есть какие-то реставрационные вставки, то они отчетливо будут видны.

— Сколько понадобится времени на весь комплекс исследований?

— Потребуется немного больше, чем было запланировано первоначально. Может, полтора месяца, может, и два.

— Постарайтесь все сделать как можно скорее! Это очень важно.

— Предстоит большая лабораторная работа. — Натолкнувшись на жесткий взгляд архиепископа, эксперт поспешно добавил: — Но мы сделаем все от нас зависящее, чтобы завершить все пораньше.

— Вот это другой разговор… Если что-то понадобится, дайте знать. Надеюсь, вам не нужно напоминать, что все исследования вы будете проводить в полной секретности.