Иоанн Павел II прохаживался по длинным коридорам Ватикана, рассматривая фрески художников эпохи Возрождения, которыми были расписаны потолки и стены. Наиболее значимой для него являлась сцена «Судный день» на алтарной стене, созданная гением Буонарроти Микеланджело уже в преклонном возрасте. Это произведение обросло множеством легенд, домыслов и мифов, и было сложно понять, где правда, где ложь. В нем все было внове, неординарно и сложно — как техника исполнения, так и образ безбородого Христа, размещавшегося в окружении огромного количества праведников, мучеников и святых. Ни до Микеланджело, ни позднее, ни один из художников не отважился на подобную дерзость и на такую возвышенность. Фреска казалась самым настоящим вызовом чуть ли не самому Господу! Такое прочтение Бога было под силу только сильной личности.

На фреске было более четырехсот фигур, и требовалось время, чтобы разобраться в обилии персонажей и в заложенном смысле. Это было создание гения с воображением безумца. Именно таким Микеланджело и был. Не лишенный пороков, он прекрасно осознавал свое грехопадение, поэтому на содранной коже грешника, которую держал в левой руке святой Варфоломей[140], он нарисовал собственный портрет. Каждому, кто смотрел на ужасную сцену, хотелось узнать, что это было на самом деле — насмешка над Божьим судилищем или глубокое покаяние? Но как теперь узнать…

За папой римским, заметно ослабевшим после тяжелого ранения и терзаемым бесконечными болезнями, неотступно следовали епископы с кардиналами, готовые в любое мгновение подхватить его под руки. Торопиться Его Святейшеству было некуда, а потому Иоанн Павел II подолгу простаивал перед фресками, разглядывая знакомые образы, теперь воспринимаемые им по-новому, завороженно всматривался в детали, которые не замечал ранее.

Присев на скамейку у стены, понтифик закинул голову к сводам. За двадцать пять лет до «Страшного суда[141]» великий Микеланджело расписывал потолок Сикстинской капеллы[142], где в центре композиции поместил девять эпизодов из книги «Бытие»[143]. Особенно трогательной получилась у мастера сцена изгнания из Рая. Скульптор, до того почти не имевший дела с красками, не участвовавший прежде в написании фресок, создал шедевр, который заставил восторженно восклицать его почитателей и пристыженно умолкнуть недоброжелателей, которых у него всегда было немало.

Вернувшись в Сикстинскую капеллу через двадцать пять лет, Микеланджело написал нечто такое, что заставило злопыхателей усилить свою гневную риторику, заставившую папу более сдержанно относиться к своему любимцу. Главный аргумент противников строился на том, что на фреске «Судный день» и святые, и грешники были представлены обнаженными. Обвиненный современниками в безнравственности и непристойности, гений хотел оставить работу незавершенной и только настойчивость Папы Павла III[144] заставила Микеланджело довести задуманное до конца.

Но так ли уж неправ был гениальный Микеланджело? Ведь в книге «Бытия» сказано о том же самом: «И были они наги, Адам и жена его, и не стыдились этого».

А еще великий Микеланджело не умел прощать и изображал своих недоброжелателей в непотребном виде. Более всех досталось церемониймейстеру[145] папы римского кардиналу Бьяджо да Чезено, который заявил, что столь непотребная фреска уместна не в священной часовне папы римского, а в общественных банях и грязных тавернах. Продолжая работать над «Судным днем», Микеланджело изобразил Чезена в аду в виде мифического греческого персонажа царя Миноса, выступающего в роли судьи умерших душ, с ослиными ушами (явный намек на откровенную глупость прототипа), в тоге из змей, обвивающихся вокруг его обрюзгшего обнаженного тела, одна из которых прогрызала его детородный орган.

Столь неподобающее пренебрежение к своей персоне разозлило высокопоставленного священника, о чем он немедленно доложил Папе Римскому Павлу III. Понтифик, наделенный острым умом и необыкновенным юмором, шутливо заметил, что его полномочия не распространяются на дьявольскую силу, и кардиналу придется самому договариваться с художником.

Договориться, видимо, не удалось…

На протяжении почти пятисот лет каждый входивший в Сикстинскую капеллу видел на фреске кардинала Бьяджо да Чезено в образе черта с ослиными ушами. Но Буонарроти Микеланджело в чем-то и услужил ненавистному кардиналу: не будь его портрета в домовой церкви Ватикана, вряд ли на протяжении веков кто-нибудь вспомнил бы его.

Папа Иоанн Павел II поднялся и направился к выходу. Гвардеец, стоявший у ажурной металлической решетки, почтительно распахнул перед понтификом узкую калитку.

— Вот что, Станислав, — обратился папа к личному секретарю, шедшему по левую руку от него. — Пригласи ко мне сейчас же Эдуардо Мартинеса, у меня к нему важное дело.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество, — ответил епископ, поклонившись, и, убыстряя шаги, направился в сторону папской канцелярии.

Когда Иоанн Павел II неспешно подошел к своему кабинету, архиепископ Сомало уже поджидал понтифика у дверей, приветствуя его в полупоклоне.

Архиепископ Эдуардо Мартинес Сомало[146] был родом из Испании. Долгое время он проработал апостольским нунцием в Колумбии, где проявил себя великолепным дипломатом. Его способности по достоинству были отмечены администрацией Ватикана, и вскоре его пригласили на должность заместителя Государственного секретаря по общим вопросам. Тонкий, умный, деликатный, обладающий даром убеждения, архиепископ Эдуардо был способен обратить в свою веру даже убежденного еретика. Именно поэтому папа поручал ему разрешение особо деликатных дел, выходящих за рамки Апостольской нунциатуры.

Архиепископ Эдуардо Мартинес сразу понял, что разговор пойдет о чем-то весьма важном, что папа не желает поручить кому-то другому, и был готов исполнить указание Его Святейшества со всей тщательностью.

Папа выглядел усталым. Это был стареющий мужчина, согнутый болезнями, он отличался от остальных смертных только тем, что носил на макушке тиару главы католической церкви. Неблагоприятные изменения во внешности понтифика, произошедшие с ним за последние годы, заставили больно сжаться сердце участливого Эдуардо Мартинеса. Белые просторные одежды на плечах папы теперь больше походили на саван, нежели на одеяние священника. Последние несколько лет понтифик не смотрел в лица собеседников прямым пытливым взглядом, как раньше, а глядел себе под ноги, словно погруженный в свои мысли.

Поэтому со стороны могло показаться, что понтифику не было никакого дела до всего земного, и только когда он начинал говорить — негромким, спокойным и уверенным голосом, становилось понятно, что это не так.

Каким же был в действительности глава римско-католической церкви?

— Он был смиренным верующим. Архиепископу припомнилась сцена, как однажды, ступив на чужую землю, понтифик встал на колени и поцеловал серый затертый асфальт, как если бы просил у холмов, обступивших аэродром, дозволения пройти по этой земле. При всем этом в поступках Иоанна Павла II отсутствовала всякая театральность, он был искренен и прост в действиях и чувствах.

— Проходите, Эдуардо, — сказал он, широко распахнув дверь.

Войдя в кабинет, папа сел в свое кресле, положив ладони на кожаные подлокотники.

Архиепископ Мартинес Сомало лишь перешагнул порог, не смея пройти в глубину комнаты, — так и стоял в дверях, слегка согнувшись в почтительном поклоне.

— Садитесь, Эдуардо, — доброжелательно произнес понтифик, указав на стул, стоявший по правую сторону от стола. Улыбнувшись, добавил: — Надеюсь, вам тут будет удобно.

Мартинес Сомало невольно отметил глубокие перемены, произошедшие с понтификом после тяжелого ранения в живот и многочисленных болезней, пришедших следом. Изменения коснулись не только его тела, но и душевного состояния: в его светлых глазах плескалась какая-то затаенная грусть. Архиепископ отвел взгляд, не в силах смотреть на печальные перемены, и сосредоточил внимание на руках папы — белых и по-мужски широких.

— Спасибо, Ваше Святейшество.

— Я давно и с очень большим вниманием наблюдаю за вашей работой. И когда Государственный секретарь Святого Престола кардинал Агостино Казароли[147] попросил меня поддержать вашу кандидатуру на должность его заместителя по общим вопросам, то я с радостью это принял, потому что считаю вас талантливым человеком и отличным организатором. Вы уже не однажды подтвердили свои незаурядные способности. Ваше умение договариваться даже с непримиримыми противниками внушает уважение. Уверен, что во многом вам помогает образование дипломата.

— Вы очень добры ко мне, Ваше Святейшество. Я старался всегда на совесть исполнять порученное мне дело, на каком бы посту ни находился.

Мартинес Сомало производил впечатление человека незаметного, даже тишайшего. Впечатление менялось мгновенно, как только он начинал говорить. Обладая проникающим взглядом и звучным низким голосом, который никак не сочетался с его небольшой фигурой, он производил сильное впечатление на всякого собеседника.

— Ваши дипломатические таланты и присущая вам деликатность весьма подходят для того необычного задания, которое я бы хотел вам поручить… Дело в том… — понтифик выдержал небольшую паузу, а потом продолжал более уверенным голосом: — Мне бы хотелось, чтобы вы провели экспертизу одной иконы, которая, не побоюсь этого слова, имеет величайшее значение для всего христианского мира. Кажется, вы уже занимались похожими делами?

— Приходилось, Ваше Святейшество. В прошлом году в Аргентине мне пришлось участвовать в экспертизе иконы «Введение во храм Пресвятой Богородицы», оказавшейся после Второй мировой войны в одной из католических часовен. Предварительно предполагалось, что икона относится к концу XVI века, но оказалось, что она была написана не раньше середины XIX века.

— Любопытно. На основании каких данных эксперты вынесли это решение? — спросил понтифик.

— На серебряном окладе иконы было проставлено клеймо мастера и проба.

— Но ведь могло случиться так, что оклад мог быть с другой иконы, более поздней, например?

— Вы ухватили самую суть, Ваше Святейшество. Полгода назад нам пришлось в Риге исследовать болгарскую икону из одной частной коллекции. Хозяин иконы утверждал, что она XVI века. Нам пришлось исследовать способ обработки самой доски. До XVII века на Руси доски вытесывали исключительно топором. Поэтому иконописцы нередко бывали очень хорошими плотниками. Доска иконы, которую мы исследовали, содержала на своей поверхности следы различных инструментов. Хотя по всем остальным параметрам, включая минеральные краски, она походила на икону XVI века.

— Вижу, что вы неплохо осведомлены о технике изготовления доски и красок. Это похвально… Но на этот раз вам предстоит куда более серьезная задача… — Иоанн Павел II задержал взгляд на худощавом лице архиепископа, как если бы думая: по плечу ли ему предстоящая задача? В ответ он встретил уверенный и прямой взор Мартинеса. Убедившись в правильности своего решения, папа сказал: — Это будет Казанская икона Божьей Матери.

— Позвольте мне уточнить, это та икона, которая сейчас находится в Фатиме? — скрывая удивление, спросил архиепископ.

— Она самая. Я вас наделяю самыми высокими полномочиями для проведения тщательнейшей и глубокой экспертизы иконы. Используйте все существующие методы. Мне важно знать точный ее возраст!

— Наверняка вы предполагаете ее примерный возраст?

— Думаю, что Казанская икона была написана в доиконоборческий период. Просто чудо, что она сохранилась до нашего времени!

— Ваше Святейшество, не хотел бы вас разочаровывать, но в последнее время на рынке очень много фальшивых икон, весьма мастерски выполненных, которые выдают за старинные! Известно немало способов старения красок и досок. Всеми этими приемами имитаторы владели в полной мере!

— Именно это я и хочу выяснить. Подберите самых беспристрастных экспертов, и пусть они дадут объективную оценку.

— Ваше Святейшество, не сочтите сказанное за дерзость, но к чему вам результаты экспертизы? Икона находится в Португалии, за тысячи километров отсюда, — удивленно поинтересовался Мартинес Сомало.

— Это только первая часть моей просьбы, — сдержанно произнес понтифик. — Если икона Явленная и действительно была ее создана в доиконоборческий период, то я бы хотел, чтобы вы привезли ее в Ватикан. В стенах Святого Престола находятся многие христианские святыни, так почему бы не быть в них и Казанской Чудотворной иконе Божьей Матери?

— Церковь Святой Фатимы находится в другой епархии. Очень трудно будет уговорить Лиссабонский патриархат передать икону Святому Престолу. Я даже думаю, что невозможно… Мне приходилось бывать в Фатиме многократно по делам службы, и я знаю, как они дорожат своей святыней.

— Где находится эта икона?

— В государственном банке «Португалия». Ее хранят в бронированном несгораемом шкафу. Извлекают из сейфа всего лишь два раза в год: на Рождество Пресвятой Богородицы и на Празднование Казанской иконы. Десятки тысяч паломников ежегодно прибывают в Фатиму со всего света, чтобы посмотреть на нее. Зрелище впечатляющее!

— Именно поэтому я обратился с такой деликатной просьбой именно к вам. Уверен, что благодаря вашему таланту убеждать вы добьетесь нужного результата.

— Ваше Святейшество, сделаю все, что от меня зависит.

— И еще… Документы о передаче иконы в Святой Престол должны быть в полном порядке. Мне бы не хотелось лишней шумихи и ненужных недоразумений между епархиями. Наверное, излишне будет напоминать, что моя просьба должна остаться в тайне.

— Я все понимаю, Ваше Святейшество…

— Можете быть свободны.

Погруженный в мысли, архиепископ Мартинес Сомало шагал по длинным коридорам Папской резиденции. Едва кивнул в ответ на приветствие швейцарских гвардейцев, стоявших у дверей. Так, не выходя из состояния задумчивости, он вернулся в свой аскетический кабинет с двумя громоздкими старинными шкафами у входа, заполненными религиозной литературой, и прямоугольным небольшим рабочим столом у окна. Из украшений в кабинете была только настольная лампа с зеленым абажуром, доставшаяся ему от прежнего хозяина, да еще горшок с гортензией на широком подоконнике, за который то и дело цеплялась легкая занавеска. В открытое окно задувал ветерок. Было ветрено и прохладно. Снаружи доносился чей-то гундосый голос, почему-то раздражавший невероятно. Архиепископ подошел к окну и плотно закрыл оконные створки.

Прямо напротив размещалось длинное административное здание Святого Престола. Голоса внизу теперь звучали приглушенно. Они то становились громче (хотелось верить, что спор носит исключительно религиозный характер), то затихали.

Посмотрев вниз, Мартинес Сомало увидел словацкого епископа Павола Гнилицу[148] из Герцеговины, с которым был немного знаком. Появление епископа в Святом Престоле было не случайно, он приехал с целью доложить понтифику новость о том, что в одной из деревень Меджугорья, небольшом селении Герцоговины, шестерым детям является Богородица, передавая через них свои послания человечеству. Однако на его пути стеной встали кардиналы, запретившие ему встречаться со Святейшим и единодушно утверждавшие, что феномена Меджугорья не существует. Зная настойчивость Павола Гнилицы, архиепископ Мартинес Сомало был уверен, что он все равно добьется аудиенции с понтификом. Вот только к чему это приведет? Вряд ли понтифик признает Явление Девы Марии без должного подтверждения.

Подняв трубку, архиепископ набрал номер телефона Давида Алвареса, с которым был знаком уже без малого десять лет:

— Давид, у меня к тебе есть одно необременительное, но весьма деликатное дельце, ты свободен в ближайшие три дня?

— Даже если бы был занят по горло, у меня не хватило бы духу отказать тебе. В чем дело? — охотно отозвался Давид Альварес.

— Мне нужно, чтобы ты провел экспертизу одной старинной и очень необычной иконы.

— Насколько она необычна? — в голосе эксперта прозвучала заинтересованность.

— Настолько, что даже трудно себе представить! Уверен, что тебе не выпадало случая заняться такой работой. Считай предстоящую работу подарком судьбы! Все твои расходы будут оплачены Святым Престолом. Разумеются, за качественную работу будут и хорошие премиальные.

— Мне уже интересно. Но хотелось бы узнать точнее, что это за икона. Во мне разыгралось любопытство.

— Это Чудотворная Казанская икона Божьей матери.

— Та самая, что в Фатиме? — ахнул эксперт.

— Именно.

— Такую работу я готов проделать и бесплатно. Никогда не думал, что судьба может улыбнуться мне таким образом. Хотя, с другой стороны, хорошие деньги тоже не помешают.

— Собери группу самых опытных и авторитетных экспертов, ты будешь руководить всеми работами.

— Не переживай, я соберу лучших! Когда выезжаем в Португалию?

— Давай договоримся так… Ты с экспертами и я прибудем в Фатиму 21 сентября, когда будет отмечаться Рождество Пресвятой Богородицы. В этот день икону извлекут из бронированного сейфа и привезут в церковь, чтобы дать возможность паломникам помолиться перед ней. Так нам будет легче начать работу.