Вернувшись домой, Анна тут же позвонила в Сан-Франциско архиепископу Иоанну Выслушав ее объяснения, очевидно, еще не веря в свалившуюся на него удачу, архиепископ Сан-Францисский спросил:

— Значит, вы доверяете мне икону? Благодарствую! Я могу начать сбор средств сразу же, как только вы мне ее передадите.

— Я расспрашивала о вас у людей, которым доверяю, и все они в один голос утверждают, что вы не подведете.

— Уверяю вас, с иконой ничего не произойдет. Теперь осталось договориться о цене, насколько мне известно, вы продавали ее за пятьсот тысяч долларов.

— Цена изменилась, я хотела бы получить за нее миллион долларов.

— Немного неожиданно, — сказал архиепископ после небольшой паузы. Он был явно обескуражен. — Это очень большая сумма. Не знаю, сумею ли я отыскать такие деньги.

— Вас никто не торопит. У вас впереди целый год. Разумеется, весь этот год я бы хотела получать вознаграждение и за демонстрацию иконы.

— Понимаю… Когда можно будет приехать за ней? — спросил архиерей, заметно волнуясь.

— После того, как будут оформлены сопроводительные юридические документы, вы можете забрать икону.

— Тогда мы приступаем к оформлению сегодня.

На заключение сделки о передаче иконы во временное пользование Русской православной церкви заграницей для ее демонстрации в Америке и Канаде ушла целая неделя. На восьмой день под присмотром четырех офицеров полиции икона была отвезена на корабль, курсирующий между Старым и Новым Светом, и отбыла в Сан-Франциско, где ее в волнении ожидала православная паства Америки.

Еще четыре дня потребовалось на то, чтобы круизному лайнеру пересечь Атлантический океан. На восточном берегу икону встречали священники и православные, среди которых был архиепископ Сан-Францисский. Одетый в грубую рясу, Иоанн опустился на колени и простоял так до тех пор, пока икону в большом сейфе под присмотром десяти полицейских не погрузили в инкассаторский бронемобиль, чтобы в сопровождении пяти машин с сиренами отвезти ее на аэродром, где святыню уже поджидал частный самолет, улетавший на западное побережье Америки. Через несколько часов полета лайнер приземлился в аэропорту Сан-Франциско, откуда в сопровождении кавалькады автомобилей святыню отвезли в подземный сейф «Sutter-Stockton office» банка Калифорнии.

Со всего штата в Сан-Франциско уже стекался православный люд, чтобы хотя бы одним глазком глянуть на Чудотворную икону Казанской Божьей Матери. Управляющий банка, выглядывая в окно, лишь неодобрительно качал головой, сожалея о том, что неделю назад поддался на уговоры русского архиепископа Иоанна и согласился поместить икону в бронированном помещении. Если дело так пойдет и далее, то эти странные русские полностью блокируют работу банка.

Однако на этом архиепископ Сан-Францисский не успокоился и, прибыв вместе с иконой на самолете, заявился в его кабинет и стал убеждать в том, что церковную службу следует провести прямо в святая святых банка — в его подземном хранилище!

Управляющий банка уже привел сотню уважительных причин, чтобы отказать в этой просьбе, но доводы архиепископа всякий раз оказывались столь убедительны и логичны, что напрочь разбивали всю его аргументацию.

Весьма ответственные лица заранее предупредили банкира, что человек, с которым ему предстоит общаться, имеет огромный вес в христианском мире, является настоящим подвижником и что вряд ли в нынешнем столетии отыщется аскет, равный ему по силе духа.

Возможно, так оно и было в действительности. Но банкир, привыкший общаться с людьми значительными, прекрасно воспитанными и изысканно одетыми, искренне не мог понять, чем очаровал уважаемых поручителей человек, сидящий сейчас напротив него.

Выглядел он весьма непрезентабельно, если не сказать больше — скверно! Небольшого росточка; сутул, как и большинство монахов; в грубой монашеской рясе (хотя имел немалый титул в Русской православной церкви заграницей). Архиепископ слегка подволакивал ногу, из-за дефекта речи порой было трудно разобрать, что он говорит. У него были длинные спутанные волосы, которые, по всей видимости, уже много лет не видели расчески, всклокоченная борода владыки задиристо торчала куда-то в сторону. Да и ряса на нем была видавшая виды — мятая, покрытая то ли пылью, то ли мелкими соринками, словно ее обладатель лежал в ней в каком-то грязном месте.

Архиепископ Иоанн и впрямь больше походил не на служителя церкви высочайшего сана, а на юродивого, каковых немало прибивалось к церквям в дореволюционную эпоху. Но вместе с тем в его чудаковатой внешности присутствовало нечто притягательное, заставлявшее подчиняться, и от чего невозможно было отмахнуться. Слушая негромкий голос и правильную речь святителя, банкир вдруг осознал, что уже попал под его влияние, словно архиепископ обладал особым даром внушения.

— Понимаете, в чем дело, — спокойным размеренным тоном продолжал архиепископ Сан-Францисский, — Казанская икона Богородицы очень важна для всего христианского мира. Именно Казанский образ преподносили крестившимся после Таинства Крещения. Ее дарили при венчании, во охранение семьи, благословляли роженицу и младенца.

Чем больше банкир слушал его, тем отчетливее понимал, что у него не хватит духу, чтобы возразить сказанному.

— К Казанскому образу Божьей Матери обращаются с молитвой, когда просят исцеления от болезней. Это всегда надежда на все самое лучшее, и она непременно приходит, — вдохновенно продолжал архиепископ. — Сотни тысяч людей верили, что она воскреснет, вернется из небытия. И она, наконец, вернулась к нам, когда, казалось бы, уже невозможно было надеяться на чудо. Неужели вы не откликнитесь на Божье провидение и не позволите совершить молебны под землей, где сейчас находится наша Богоматерь?

— Послушайте, но, когда вы просили меня взять на хранение икону, не было и речи о том, что в помещении банка будут проходить религиозные службы. Ведь придет масса людей, и все они будут без пропуска! Что я скажу вкладчикам, когда они спросят меня, почему в хранилище находятся посторонние люди? Хранилище — это сердце банка, в него могут входить только три человека: клиент, казначей и управляющий банка. А вы предлагаете, чтобы я впустил туда целую толпу богомольцев, которых я вижу впервые в жизни, да еще хотите, чтобы они пребывали там длительное время.

— Вы что-нибудь слышали обо мне?

— Только самое хорошее, — признался управляющий. — Как мне сообщили, вы — человек с безукоризненной репутацией. Некоторые вообще считают вас святым!

— Они ошибаются… Я обычный смертный, — ответил архиепископ Иоанн. — Может быть, единственное, чем я отличаюсь от большинства, это то, что я много времени провожу в молитвах… Долгие годы я молился о том, чтобы Явленная вернулась к нам. И вот я стал свидетелем такого чуда, она с нами! Сейчас она ждет своих детей, чтобы мы поклонились ей и помолились перед ней… Вы доверяете мне? — неожиданно спросил Иоанн.

— Как же я могу не доверять вам, если за вас поручились такие уважаемые люди города, — пожал плечами банкир, еще не понимая, в какую сторону клонит священник. — Но я хочу заметить, что если что-то произойдет в хранилище, то пострадает и репутация всех тех людей, которые поручились за вас! — строго заключил он.

— Я клянусь своей репутацией, что во время молебна в хранилище ничего не случится. — Помолчав немного, добавил: — И вообще никогда и ничего не случится с вашим банком.

— Хм, смелое заявление.

— К вам придут помолиться верующие, которые в этом нуждаются, а не бандиты с ломами, чтобы вскрыть банковские ячейки.

— И сколько же верующих, по вашему мнению, должно прийти? — отважился спросить банкир, вспомнив о толпе, стоящей перед дверями банка.

— А сколько человек вмещает ваше хранилище? — сдержанно поинтересовался владыка.

Вопрос застал банкира врасплох. Он никогда не думал о том, что придется отвечать на нечто подобное. Хранилище, хотя оно и просторное, было рассчитано на материальные ценности, а не на толпы паломников.

— У нас очень серьезный банк… Конечно, хранилище просторное и даже рассчитано на резервное складирование, но я никогда не задавался подобным вопросом… Хорошо, пусть будет по-вашему. Давайте подумаем… Уверен, что человек сто пятьдесят в нем разместятся без труда.

— Вот и славно, — с некоторым облегчением произнес владыка. — Значит, договорились.

— Что ж, в таком случае я жду вас завтра.

— Мы бы хотели сегодня. Для людей прибытие Чудотворной иконы — это большой праздник. Образ Казанской Божьей Матери нам не простит, если мы попытаемся отложить с ней встречу.

— И во сколько часов вы хотели бы… помолиться?

— Через полчаса.

— А разве вам ничего не нужно для службы?

— Все, что мне нужно, это икона и паства, что стоит сейчас за пределами банка и дожидается встречи с Казанской иконой Божьей Матери.

Перед вашим напором устоять невозможно. Даже самый несговорчивый человек и тот должен будет согласиться с вами. Несложно представить, что чувствуют люди попроще. Хорошо, пусть будет так… Пойдемте, я поговорю с начальником охраны, чтобы вас пропустили. Сто пятьдесят человек и ни на одного больше!

Услышав распоряжение управляющего, начальник охраны (крепкий ирландец лет сорока) попытался убедить его в неразумности такого решения. Но банкир стоял на своем:

— Я обещал!

Уяснив, что все его аргументы не имеют успеха, начальник охраны с унылым видом пожал плечами и предупредил:

— Под вашу персональную ответственность.

— Разумеется, Стив.

Через пятнадцать минут начальник охраны и управляющий, встав у парадных дверей, отсчитывали число приглашенных. Обескураженная охрана, отступив в сторону, с недоумением смотрела на верующих, считая, что столкнулась с чем-то необъяснимым. Стопятидесятым по счету счастливчиком, которому было суждено преклонить колени перед образом, оказался старик девяноста пяти лет от роду. Гордо отказавшись от предложенной помощи, он бодро поднялся на крыльцо банка и в сопровождении контролера спустился на лифте в хранилище.

За пределами банка осталось еще несколько сотен верующих, которые молились прямо там.

Архиепископ Иоанн, спустившийся в хранилище раньше других, поставил на стол икону, зажег перед ней свечу. Чуть передернул сутулыми плечами, стараясь освободиться от зябкой подземельной прохлады. Глянул на примолкшую паству и заговорил нараспев звучным низким голосом:

— О, Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Со страхом, верою и любовию припадающе пред честною иконою Твоею, молим Тя: не отврати лица Твоего от прибегающих к Тебе… Аминь!

— Аминь! — дружно подхватили верующие.

…После завершения службы все организованно, под присмотром охраны, поднялись на лифте и вышли из банка. В помещении хранилища остался лишь архиепископ Иоанн Сан-Францисский. Его никто не торопил. Встав на колени перед иконой, он молился, совершая земные поклоны. Казалось, до мирского ему не было дела, и он не собирается покидать здание банка. Беспокоить владыку не решались. Дважды начальник охраны поднимался к управляющему банка с докладом о происходящем в хранилище. Покуривая толстую сигару, банкир дважды внимательно выслушал доклад и каждый раз говорил:

— Владыку не тревожить, пусть молится.

В этот день хранилище для вкладчиков оставалось закрытым.

Ближе к вечеру архиепископ Иоанн Сан-Францисский вышел из хранилища — обессиленный, бледный. Присев на лавочку возле крыльца банка, он посмотрел, прищурившись, на бархат заходящего солнца. Небесное светило багровым диском застыло над кромкой горизонта, словно раздумывая, а потом равнодушно погрузилось в бездну океана. Душа просветлела, теперь пойдет все так, как гласило пророчество: «Это она, Мадонна со славной византийской иконы. Та, Кто воссоединит всех своих детей и поведет их за руку к Своему Сыну…»

За свою жизнь Иоанну Сан-Францисскому пришлось немало скитаться и многое пережить. Он родился в семье уездного предводителя дворянства Харьковской губернии, несмотря на то, что был наделен глубокой религиозностью, последовал семейным традициям и поступил в Петровский Полтавский кадетский корпус[59], по окончании которого выразил желание пойти учиться в Киевскую духовную семинарию[60], однако по настоянию родителей поступил на юридический факультет Харьковского университета, который окончил в 1918 году. Не приняв советскую власть, через два года вместе с белыми отступил в Крым, оттуда эвакуировался в Константинополь. Вскоре поступил на богословский факультет Белградского университета[61]. Долгое время служил в сербских монастырях. Затем Синод Русской православной церкви заграницей определил отцу Иоанну быть епископом в Шанхае, куда после Гражданской войны в России прибьгло более пятидесяти тысяч русских. Его духовное подвижничество было беспримерным: где бы он ни служил, он возводил церкви, так было и в этот раз. В 1935 году в Шанхае было завершено строительство Свято-Николаевской церкви[62]. В 1950 году состоялось назначение его архиепископом Западно-Европейским, более десяти лет он прослужил в странах Западной Европы.

В Сан-Франциско Иоанн приехал по распоряжению Синода, там ему поручили возглавить Сан-Францисскую епархию, рекомендовав раздобыть средства на строительство кафедрального собора в Сан-Франциско.

Мало кто полагал, что этот невысокий и внешне физически слабый человек — по виду сущее дитя — в мире всеобщего духовного раздрая, бесправия и вседозволенности представлял собой, по сути своей, ярчайший образец несгибаемой аскетической стойкости и духовной строгости.

Сидя на лавочке в небольшом сквере и щурясь на заходящее багровое солнце, он вдруг подумал о том, что давно не был так счастлив. Словно он вернулся во времена своей молодости — пусть и опаленной пожарищами Гражданской войны, но все-таки такой светлой. Во время учебы в Киевском университете он сошелся с молодой студенткой Марианной, учившейся на филологическом факультете. Девушка сочиняла стихи, два из которых посвятила ему. Уже давно нет Марианны, она была участницей французского подполья и была замучена гитлеровцами весной сорок третьего. От нее остался потрепанный блокнот со стихами, написанными ее рукой, и он всегда держал его при себе.

Тогда, услышав о смерти Марианны и стараясь совладать с душевной болью, он так стиснул челюсти, что раскрошил себе зубы, но теперь вспоминал о ней спокойно, как о делах давно минувших, которые уже никак не могли повлиять на его судьбу. Двадцать лет назад его разум мутился, когда он думал о любимой. А сейчас даже воспоминания о ней потускнели, как если бы произошедшее случилось с кем-то другим, ему незнакомым.

Владыка хотел уже подняться, когда к нему подошли двое мужчин. Один из них, сняв шляпу, сказал:

— Извините за беспокойство, владыка. Меня зовут Феликс Юрьевич Ходынский. Я председатель общества «Русские люди в Америке». Меценат. Бизнесмен. А это мой заместитель Владимир Николаевич Вяземский. У нас имеется к вам предложение.

Архиепископ Иоанн поднял голову и пристально всмотрелся в незнакомцев. Они производили благоприятное впечатление. Обоим не более пятидесяти лет. Председатель одет в темно-серый костюм из тонкой шерсти. Его заместитель, державшийся немного сзади, был в темно-синих брюках и белой холщовой рубашке, на его крепкой шее висел синий галстук в белый горошек, завязанный большим аккуратным узлом. Манеры у обоих были интеллигентные, интонация — учтивая. Все это располагало к общению.

О «Русском обществе» отец Иоанн был наслышан, но с его руководством встречаться не приходилось.

— Чем могу быть полезен, господа?

— Мы бы хотели выкупить Казанскую икону Божьей матери из частных рук, чтобы вернуть ее в лоно церкви.

— Вы знаете, сколько она стоит? — хмуро спросил архиепископ, глядя на них через толстые линзы очков.

— Нам известно, что мисс Митчелл-Хеджес продавала ее за пятьсот тысяч.

— Сейчас она хочет получить за нее миллион!

— Немало, — ответил председатель, задумавшись. — Но мы могли бы попробовать набрать нужную сумму, у нас есть состоятельные друзья, которые не прочь помочь церкви.

— Вы хотите взять на себя эти траты? — с недоверием посмотрел на них владыка.

— Именно так, святой отец. Мы были свидетелем того, какими глазами люди смотрели на икону, с какой страстью и верой они молились перед ней. Сейчас русским людям не хватает именно духовности, и мы должны возродить ее. Мы бы хотели, чтобы икона оживила наши зачерствевшие сердца. Не хотелось говорить пафосных слов, но пусть Россия, наконец, отыщет свой истинный путь и пойдет по нему. А Чудотворная икона Божьей Матери ей в этом поможет.

— Для такой иконы нужен еще и храм, — напомнил Иоанн Сан-Францисский.

— Нам это известно… Мы и его построим. Впоследствии икона и храм станут собственностью Русской американской митрополии. Что скажете?..

— Боюсь, что у меня не хватит на все сил.

Стало совсем темно. Поднявшись со скамьи, архиепископ посмотрел на визитеров, продолжавших учтиво стоять перед ним со шляпами в руках. Их помыслы были искренними, это не вызывало сомнений. Но понимают ли они, какой груз хотят взвалить на свои плечи. И не разумнее ли собрать средства для бедных, чтобы накормить их, построить для них ночлежные дома, чем тратить деньги на покупку иконы, пусть даже такой особенной, как Чудотворная икона Казанской Божьей Матери?..

— Я знаю, о чем вы задумались, — неожиданно сказал председатель. — И я отвечу вам немного иначе… Сейчас самое время думать о вере. Именно в наши дни храм может стать вдохновителем милосердия и помощи ближнему.

— Все это так… Но сейчас я занимаюсь строительством кафедрального собора в Сан-Франциско. Впереди у меня много хозяйственных работ, в которые предстоит серьезно вникать, а еще на мне дела всей епархии, которые также требуют немедленного разрешения.

— Обещайте подумать, владыка. Без вас мы не справимся.

Солнце закатилось за океан, оставив после себя мерцающую багровую дорожку. На город опустился глубокий сумрак, серыми тенями окрасив напряженные лица беседующих. На широком лбу Иоанна рельефно прорисовалась длинная глубокая морщина, словно разделив его голову на две половины. Решение давалось нелегко.

— Давайте свяжемся через два дня, — наконец произнес владыка. — Позвольте откланяться, — и, кивнув на прощание, он исчез под темной сенью деревьев.

Последующие два дня архиепископ Иоанн Сан-Францисский провел в тяжких раздумьях. Хватит ли у него сил, чтобы взвалить на себя такое бремя? Хотелось получить какой-то знак свыше, Божью подсказку. Но никаких знамений, озарений не было.

Последующую ночь архиепископ провел почти без сна. Неожиданно разболелось колено, покалеченное в Гражданскую войну. Странное дело, но оно давало о себе знать в минуты принятия нелегких решений, а также в переломные моменты судьбы. Обычно он находил удобное положение и коротал остаток ночи, созерцая потолок, чувствуя, как боль понемногу отступает. В этот раз все было по-другому, он проворочался всю ночь h все без толку! Наоборот, при каждом движении боль только усиливалась.

Поднявшись рано утром, Иоанн подошел к зеркалу и глянул на свое изможденное лицо. Так скверно он не выглядел даже в самые худшие моменты своей жизни. На него взирал старик с глубоко запавшими потемневшими глазами на желтом лице, сгорбленный, усталый, побитый многими болезнями, державшейся на этом свете лишь благодаря сильной воле. Не без труда архиерей распрямил спину, почувствовав, как через позвоночник прошла острая боль и разбежалась по его исхудалому, замученному долгими постами телу.

«Нужно принять на себя то, что идет к тебе навстречу, — решил архиепископ и тотчас почувствовал, что боль, сковавшая тело, вдруг неожиданно отпустила. Задышалось легко и глубоко. — Господь дарует тебе это испытание, и ты должен принять его с благодарностью. Ты обязан сделать все, что в твоих силах, чтобы Чудотворная икона была возвращена Православной церкви».

Тяжесть спала с души, так бывает, когда совершаешь важное и благое дело. Теперь все будет по-другому, — он это знал.

Дождавшись назначенного часа, владыка Иоанн поднял трубку, набрал номер Феликса Ходынского и, услышав его энергичный голос, сказал:

— Я беру на себя эту ношу. Если удостоит Господь, то икона будет выкуплена, займет надлежащее место в храме, который мы для нее построим, и навсегда останется святыней для нынешнего поколения и для будущих православных людей во всех странах мира. — И, сделав небольшую паузу, спросил: — Есть ли у вас возможность сделать первый взнос?

— Да. Первый взнос будет в размере ста тысяч долларов.

— Хорошо, я сообщу о нашем разговоре мисс Митчелл-Хеджес.

Владыка Иоанн, предвидя непростой разговор с Анной Митчелл-Хеджес, позвонил ей после обеда.

— Анна, я нашел меценатов, которые изъявили желание помочь нам выкупить икону. Они могут заплатить взнос в размере ста тысяч долларов. Остается девятьсот тысяч…

— А разве сейчас речь идет о такой сумме? — удивилась Анна.

— Я вас не совсем понимаю, в прошлый раз вы озвучили цену в миллионов долларов.

— Все правильно, спорить не стану, но с того времени ситуация изменилась, — в голосе Митчелл-Хеджес послышались раздраженные нотки, она явно не собиралась вступать в какие бы то ни было переговоры. — Я сейчас пересчитала вновь все потраченные суммы и обнаружила, что понесла очень существенные траты. Много денег ушло на экспертов, установивших подлинность иконы. Потом выставка в Шанхае также потребовала от меня немалых издержек. Мне хочется возместить все траты. Я не такая состоятельная, как думается многим.

— И сколько же вы хотите за икону? — сдавленным голосом спросил архиепископ.

— Полтора миллиона долларов.

— Нынешняя ваша цена в полтора раза выше прежней.

— Цена обоснована. Если вас интересует, я могу расписать вам все мои расходы на листке бумаги. И вы убедитесь, насколько перевоз такой иконы в Сан-Франциско и ее демонстрация недешево обходятся, — продолжала Анна Митчелл-Хеджес. — Ведь икону следовало держать в специальном помещении, чтобы влага никоим образом не отразилась на самой доске и на красках. Мы выложили немалую сумму за аренду сейфа, в котором она хранится в банке. Ведь не каждое помещение подойдет для подобных целей. Нужно было застраховать икону, причем, на весьма внушительную сумму.

— Полтора миллиона долларов очень большая цена, но мы попробуем все-таки отыскать такие деньги. Проедем с иконой по всей Америке и будем демонстрировать ее в приходах, в церквях, в монастырях в течение полугода. Очень надеемся на пожертвования.

— Знаете что, я бы вам порекомендовала своего хорошего знакомого, который мог бы вам помочь в этом деле. Когда-то он был управляющим у моего отца.

— Будем рады любой помощи, — приободрившись, отвечал отец Иоанн. — Как его зовут?

— Его зовут Джон Хеннеси, надеюсь, что он вылетит к вам завтра.

— Какой город будет первым в вашем списке?

— Нью-Йорк. Первая служба пройдет в соборе Покрова Пресвятой Богородицы[63].