Их в последний раз ввели пред очи Сына Неба, в то время как его придворные, полководцы, шаманы и тангуты в шафрановых одеждах смотрели на них. Это была церемония, и на этот раз между ними не было бы неформальных бесед, как в хауде. На этот раз Император будет говорить только через Пагба-ламу.

— Варвары с Запада обратились к Сыну Неба с прошением о милости и защите, — объявил Пагба-лама.

Жоссеран мрачно усмехнулся и гадал, что бы сказал Уильям, услышав такую характеристику их договора.

— Император желает, чтобы было известно: если варвары желают жить с нами в мире, мы будем вместе сражаться с сарацинами до их границ и оставим им остальную землю на западе, пока нам не будет угодно ее у них отнять. Взамен варвары пришлют сто своих шаманов к нашему двору здесь, в Шанду, чтобы служить нам.

Придворный шагнул вперед и вручил Жоссерану пергамент с уйгурской вязью, скрепленный царской печатью.

— Это письмо для вашего царя, Папы, подтверждающее суть договора, — сказал Пагба-лама.

Другой придворный вручил Жоссерану золотую табличку, которую он назвал пайцзой, похожую на ту, что он видел на ямских гонцах. Это была плоская золотая пластина с выгравированными соколами и леопардами и оттиском печати Императора.

— Повесь это на шею и не снимай. Эта табличка ставит тебя под защиту Императора. С ней ты получишь сопровождение и помощь по всему миру, от Срединного царства до самого края земли, который находится под властью Сына Неба.

Жоссеран взял золотую табличку. Он прочел на уйгурском, так похожем на классический арабский: «Силою Вечного Неба! Да будет свято имя Хана ханов! Тот, кто не окажет ему почтения, будет предан смерти и должен умереть!»

Были и другие дары: рулон тончайшего шелка, акварель, свиток китайской каллиграфии, черным по красному. Ему также вручили татарский лук.

— Император дает знать, что это его печать на договоре между нами, — объявил Пагба-лама. — Это должно напомнить варварскому Папе, который является царем христиан в западных землях, что если он когда-либо нарушит свое слово и выступит против нас, такие луки могут достать далеко и бить сильно.

— Что они говорят? — спросил его Уильям.

«Сказать ли ему, что это ратификация тайного договора между орденом Храма и татарами? — подумал Жоссеран. — Что Хулагу теперь обязан сражаться с франками против сарацин? Ему не нужно знать таких подробностей».

— Это дружественное письмо Святому Отцу от Императора. Он выражает свое расположение и просит прислать сто священников, чтобы начать дело обращения.

— Сто священников? Это поистине благая весть. Мы, доминиканцы, будем в авангарде такого служения. А Император также смиряется перед Богом?

— Не думаю, брат Уильям.

Уильям, казалось, был на грани слез.

— Почему нет? Ты должен умолять его передумать! Скажи ему, что если он боится за свою смертную душу, он должен принять Господа Иисуса Христа!

— Он сказал все, что хотел сказать по этому поводу.

Уильям издал долгий, содрогающийся вздох.

— Значит, я потерпел неудачу. Женщина была права. Он непреклонен.

— Он попросил сто священников. Несомненно, это дает нам повод для надежды.

— Если царь не примет нашу святую веру, какая в этом польза?

— Как бы то ни было, мы сделали все, что могли. Приглашение для ста священников — немалое достижение. — Жоссеран попятился к двери, ни разу не повернувшись спиной к Императору, как того требовал обычай. Как только они вышли, Уильям рухнул на колени и снова принялся молиться о божественном вмешательстве.

«Клянусь священными крайней плоти всех святых! Этот человек сотрет себе колени!»

Жоссеран зашагал прочь, оставив его.

***