Буйство красок, сцена немыслимого великолепия, волнующая душу и ослепляющая глаза.

Повсюду был шелк и парча, меха и золото; Жоссеран видел катайцев в железных шлемах-котелках и багряных халатах; тангутских лам с бритыми головами и в шафрановых одеждах; придворных с тонкими, обвисшими усами в нарядах уйгуров — оранжевых халатах с высокими шелковыми шляпами, подвязанными бантом. Здесь были писцы в развевающихся одеждах магометан рядом с татарскими святыми людьми, почти нагими, со спутанными бородами и дикими волосами.

Над их головами со стен свисали зелено-белые треугольные флаги Императора, среди колонн из киновари и позолоты. Вся эта фреска снова отражалась в зеркальном блеске мраморных полов.

Хубилай, Сила Божья на Земле, Повелитель Тронов, Правитель Правителей, сидел на высоком троне из золота и слоновой кости, с позолоченными драконами, обвивавшими его подлокотники. На нем был халат из золотой парчи и шлем в форме чаши с нашейником из леопардовой шкуры. На его поясном ремне была пряжка из чистого золота.

Это был невысокий, коренастый мужчина, отметил Жоссеран, уже в зрелых годах. Волосы его были заплетены в две косы сзади, на татарский манер. В ушах у него были золотые кольца, а усы — тонкие и обвисшие. Лицо его было необычайно бледным, хотя щеки — розовыми. Жоссеран с потрясением понял, что этот эффект был достигнут с помощью румян.

Трон его был обращен на юг, по-татарски, в сторону от северного ветра. Императрица сидела рядом с ним, слева. Справа от него — его сыновья, сидевшие на меньшем возвышении и на такой высоте, что их головы были на уровне его ног. Напротив них — его дочери. Другие царевичи двора сидели ниже них, в порядке убывания привилегий, мужчины — на западе, женщины — на востоке.

Младшие придворные располагались вдоль крыльев зала: министры Хубилая в странных шлемах с полями; китаянки в платьях с капюшонами, с длинными волосами, уложенными на голове в замысловатые прически со шпильками; татарские царевны в пышных головных уборах с перьями; и, вездесущая, императорская гвардия в золотых крылатых шлемах, кожаных кирасах и плащах из леопардовой шкуры.

Но даже среди этой экзотической толпы самым фантастическим зрелищем для его западных глаз были конфуцианские ученые в своих черных шелковых тюрбанах, с двумя косичками, торчавшими сзади, как жесткие уши. Некоторые отрастили ногти почти до длины пальцев, словно когти хищной птицы. Он не мог отвести от них взгляда. Эта мода, как он позже узнал, предназначалась не для устрашения, а как способ отделить себя от простого народа, чтобы продемонстрировать, что они не зарабатывают на жизнь ручным трудом.

Жоссеран отметил, что женщин здесь было меньше, чем при дворе Кайду в Фергане. Присутствовали, казалось, лишь дамы очень высокого ранга, и их было значительно меньше, чем мужчин.

Рядом с Хубилаем, на возвышении, сидел мужчина в дээле татарина, но с бритым черепом тангута.

— Пагба-лама, — прошептал ему Сартак. — Лама, несмотря на его одежду, Императорский Наставник, главный советник и волшебник Императора.

На их появление почти не обратили внимания, ибо шел большой пир. Придворные камергеры провели их в заднюю часть огромного зала и пригласили сесть. За столом, казалось, сидели лишь самые знатные; большая часть двора сидела на ярких шелковых коврах, разбросанных по полу.

Слуги принесли им подносы с вареной бараниной, поданной в красивых глазурованных блюдах оливкового и коричного цветов.

Уильям был оскорблен. Он неудобно присел на корточки в своем стихаре, прижимая к груди привезенные с собой священные реликвии.

— Это невыносимо, — прошипел он Жоссерану. — Мы проделали путь через весь мир, чтобы представиться, а он заставляет нас ждать в самом конце зала!

Жоссеран пожал плечами.

— Нам надлежит быть терпеливыми.

— Но я посланник самого Папы!

— Не думаю, что ему есть дело, будь ты хоть сам святой Петр. Похоже, он голоден.

Принесли еще блюда в керамических чашах: яйца, пиво из проса, сырые овощи, приправленные шафраном и завернутые в блины, и несколько подносов с жареными куропатками. Сартак сказал им, что фрукты и куропатки прибыли свежими тем же утром из Катая по ямской службе.

Жоссеран сунул пальцы в чашу с рисом и зачерпнул пригоршню в рот, так же, как он ел с татарами на протяжении всего путешествия. Сартак отбил его руку и закричал на него. На мгновение ему показалось, что тот даже выхватит нож.

— Что ты делаешь, варвар?

— Я голоден.

— Даже если ты умираешь от голода, во Дворце ты должен есть как Человек. — Сартак взял две заостренные палочки, инкрустированные слоновой костью, и, держа их указательным и большим пальцами, подцепил кусочек курицы из одной из чаш и поднес ко рту. — Вот так, видишь?

Жоссеран взял палочки из слоновой кости и попытался ухватить их так же, как Сартак. И уронил их в чашу с похлебкой.

Сартак сокрушенно покачал головой.

Уильям же, мрачный, сидел в стороне, не притрагиваясь к еде. Было ясно, что все вокруг намерены напиться допьяна.

В центре зала стоял деревянный ларец, шага в три шириной, обитый золотыми листами и украшенный искусной резьбой с драконами и медведями. С каждой стороны были золотые краны, и из них распорядители наливали кумыс в золотые сосуды — каждый такой сосуд мог утолить жажду десятерых. По одному ставили между каждым мужчиной и его соседом. Он и Уильям были, возможно, единственными трезвыми людьми в зале.

Две лестницы вели к возвышению, где трапезничал Император. Полные кубки торжественно несли вверх по одной лестнице, пустые — вниз по другой, и движение это было весьма оживленным. Китайские музыканты в фиолетовых шапочках и халатах, частично скрытые за расписной ширмой, заиграли на своих заунывных гонгах и скрипках. Император поднял свою чашу к губам, и все в зале пали на колени, склонив головы.

— Ты должен сделать то же самое, — прошипел Сартак.

Жоссеран подчинился. Уильям сидел непреклонно, его лицо было бледно от гнева.

— Делай! — выдохнул Жоссеран.

— Не буду.

— Или сделаешь, или я сверну тебе шею и избавлю татар от хлопот!

Уильям вздрогнул.

— Ты не поставишь под угрозу и мою жизнь вместе со своей!

Уильям неохотно опустился на колени.

— Значит, теперь мы воздаем почести дьявольскому пьянству? Да простит меня Господь! Что дальше? Зажжем свечи перед срамным удом этого варвара и будем служить вечерню, пока он лишает девственности одну из своих дев!

— Если понадобится, — проворчал Жоссеран. — Все во имя придворной дипломатии.

Император опрокинул свой кубок, и кумыс брызнул ему на бороду и потек по шее. Когда он осушил его, музыка смолкла — знак для присутствующих придворных возобновить свое обжорство.

Наконец один из камергеров подошел и жестом велел Жоссерану и Уильяму подняться.

— Вы предстанете перед Императором сейчас, — прошептал Сартак.

— Сейчас? — возразил Уильям. Он представлял себе торжественный выход. Если не это, то, по крайней мере, он ожидал, что царь татар будет хоть немного трезв.

Вместо этого их бесцеремонно погнали к центру зала. Жоссерана и Уильяма, словно пленников, едва ли не силой бросили на колени перед великим троном.

Камергер объявил их, и в зале воцарилась тишина.

Император дремал после обильной трапезы. Он неохотно очнулся. Рядом с ним стоял Пагба-лама, его лицо было словно высечено из камня.

Все ждали.

Жоссеран глубоко вздохнул.

— Меня зовут Жоссеран Сарразини, — начал он. — Я послан моим господином, Тома Бераром, Великим магистром ордена рыцарей Храма, из Акры, чтобы принести вам слова дружбы.

Хубилай, казалось, не слушал. Он повернулся к Пагба-ламе и что-то шептал ему на ухо.

Тангут прокашлялся.

— Сын Неба желает знать, почему у тебя такой большой нос.

Краем глаза Жоссеран увидел, как Сартак подавил ухмылку. Он, без сомнения, гадал, исполнит ли он свою угрозу выпотрошить следующего татарина, который упомянет эту его выдающуюся черту.

— Скажи ему, что среди моего народа он не считается таким уж большим.

Снова обмен шепотом.

— Тогда Сын Неба полагает, что вы, должно быть, очень носатый народ. У вас есть дары?

Жоссеран кивнул Уильяму, который понял, что это его выход. Он благоговейно протянул миссал и Псалтирь.

— Скажи ему, что эти дары помогут ему обрести новую и славную жизнь во Христе, — сказал он Жоссерану. Камергеры отнесли священные фолианты к трону, где Хубилай осмотрел их с деликатностью свиньи, разглядывающей сосновую шишку. Он открыл Псалтирь. Ей предшествовала двадцатичетырехстраничная иллюминация жизни Иисуса Христа. Он перевернул несколько страниц, и это, казалось, на несколько мгновений его развлекло. Затем он взял миссал, который был иллюстрирован изображениями святых и сидящей Девы с Младенцем, выгравированными королевской синевой и золотом. Он ткнул пальцем в одну из иллюстраций и сделал какое-то замечание своему волшебнику. А затем отшвырнул обе книги в сторону так небрежно, словно это были куриные кости. Они с глухим стуком упали на мраморный пол.

Жоссеран услышал, как ахнул Уильям.

Было ясно, что ни их вид, ни их подношения не произвели на великого владыку глубокого впечатления. Ему предстояло спасти то, что еще можно было спасти.

— Ты тот, кому Бог даровал великую власть в мире, — сказал он. — Мы сожалеем, что у нас мало золота и серебра, чтобы поднести тебе. Путь с запада был долог и труден, и мы смогли принести лишь немногие дары. Увы, остальные наши подношения мы потеряли… — Он хотел было сказать: «когда нас похитили твои солдаты», но вовремя поправился. — …мы потеряли остальные наши подношения в пути.

Хубилай готов был снова заснуть. Он наклонился и пробормотал что-то тангуту, стоявшему по правую руку от него. Жоссеран понимал этот атрибут власти: царь не унижал свою особу, разговаривая напрямую с просителями, даже если это были послы из другого царства.

— Как солнце рассеивает свои лучи, так и власть Владыки Небес простирается повсюду, — ответил Пагба-лама, — посему мы не нуждаемся в вашем золоте и серебре. Сын Неба благодарит вас за ваши скромные дары и желает знать имя твоего спутника. Он также спрашивает, какое дело привело вас в Центр Мира.

— Что он сейчас говорит? — прошипел Уильям у него за плечом.

— Он спрашивает, кто мы и зачем мы здесь.

— Скажи ему, что у меня есть папская булла. Она должна представить меня, Уильяма из Аугсбурга, прелата Его Святейшества Папы Александра Четвертого, его двору. Она уполномочивает меня основать Святую Римскую Церковь в его империи и привести его и всех его подданных в лоно Иисуса Христа, под власть Святого Отца.

Жоссеран перевел слова Уильяма, но умолчал о том, что Уильям должен был установить власть Папы в Шанду. «Немного преждевременно», — решил он.

Он оглядел тела придворных, грудами лежавшие на полу, как трупы, у некоторых изо рта текло вино. Где-то один из спящих татар пустил ветер. Другой начал храпеть.

— Скажи ему, что он должен очень внимательно слушать то, что я скажу, — продолжал Уильям, — дабы он мог следовать моим спасительным наставлениям от самого Папы, который есть наместник Бога на земле, и так прийти к познанию Иисуса Христа и поклонению Его славному имени.

Жоссеран уставился на него.

— Ты в своем уме?

Уильям не сводил глаз с Хубилая.

— Скажи ему.

«Ты безумец, — подумал Жоссеран. — К счастью, я здесь, чтобы тебя защитить».

— Мы благодарим Бога за наше благополучное прибытие, — сказал Жоссеран Хубилаю, — и молим нашего Господа, имя коему Христос, даровать Императору долгую и счастливую жизнь.

Уильям продолжал, ибо ему и в голову не приходило, что Жоссеран может перевести его слова как-то иначе, чем ему было велено.

— А теперь скажи ему, что мы требуем немедленно прекратить разорение христианских земель и советуем ему, если он не желает впасть в вечное проклятие, немедленно покаяться и пасть ниц перед Иисусом Христом.

Он снова повернулся к Хубилаю.

— Великий Владыка, мы посланы нашим царем, чтобы предложить тебе союз.

Впервые Император, казалось, очнулся от своего оцепенения. Его глаза моргнули, и он что-то прошептал своему наставнику.

— Сын Неба желает знать больше об этом союзе, о котором ты говоришь, — сказал Пагба-лама. — Союз против кого?

— Против сарацин на западе. Ваш великий царевич Хулагу находит их общим врагом с нами. Мой господин велел мне прийти сюда и предложить объединить наши силы против них.

Император обдумывал это предложение. «Момент может быть удачным», — подумал Жоссеран. Если он действительно борется за свой трон, в его интересах обезопасить свои западные границы, прежде чем посылать этого Хулагу против внутренней угрозы.

Он ждал несколько долгих минут, пока Император обдумывал ответ. А потом услышал громкий храп. Повелитель Повелителей уснул.

— Сын Неба слышит твои слова, — сказал Пагба-лама. — Он говорит, что подумает над ними и поговорит с тобой снова.

И их бесцеремонно выпроводили.

Выходя из Зала для аудиенций, Жоссеран отметил, что правило, о котором так грозно предупреждал их Сартак — не наступать на порог, — стражниками не соблюдалось. Возможно, потому, что почти вся толпа была не в состоянии его соблюдать. Многие из придворных не только наступали на него, но некоторые и вовсе падали прямо на него ничком, мертвецки пьяные.

***