Мраморный зал со сводчатыми потолками, стены увешаны шелковыми коврами. Он выходил в тенистый внутренний двор, в центре которого журчал фонтан. С другой стороны открывался прекрасный вид на зимнее море. Ветер с берега вздымал белые гребни волн под вымытым досиня небом. В Риме в это время на елях лежал бы снег, а в колодцах стоял лед.

Бароны, развалившись на диванах в своих сарацинских одеяниях, пили шербет, который им подавали из серебряных кувшинов оливковокожие женщины в шелковых камисах, с запястьями и лодыжками, украшенными золотыми браслетами. Для пущего услаждения на столиках стояли медные подносы с дынями и инжиром. В углу зала другие сарацины играли на барабанах и лютнях.

Все они наблюдали, как Уильям решительным шагом пересекает зал — вылитый доминиканец в своем черно-белом облачении, с тонзурой на светлой голове.

— Брат Уильям, — сказал один из них, после того как было зачитано его поручение от Папы, — простите, что мы не подготовились к вашему приему как следует. У нас не припасено ложа из гвоздей, боюсь, только эти мягкие подушки.

По залу пронесся смешок.

Уильям пропустил колкость мимо ушей. За последние несколько дней он научился не ждать от этой черни ничего иного, несмотря на их благородное происхождение. Он оглядел собравшихся: графы и коннетабли, байло и бароны, горстка венецианских купцов — сплошь щеголи и содомиты, — а также иерусалимский патриарх Рейнальд.

Избыток драгоценностей и праздности. Лишь одно трезвое лицо — Тома Берар, англичанин, Великий магистр ордена тамплиеров. С ним была свита из десяти воинов, которые стояли у двери — молчаливое, но грозное присутствие — в своих белых сюрко, выделявшихся красным тамплиерским крестом на левой стороне груди. У них были коротко стриженные волосы и бороды, в отличие от длинных волос и гладко выбритых лиц других дворян.

Тамплиеры были лучшими воинами христианского мира. В отличие от других рыцарей и сеньоров, они не присягали ни одному королю; они отвечали лишь перед самим Папой. Но поскольку служба в ордене гарантировала отпущение всех грехов, тамплиеры также привлекали в свои ряды насильников, еретиков и даже убийц.

Смутьяны и убийцы. Он не доверял ни одному из них.

Особенно этому гиганту с каштановой бородой, что прислонился к стене с ленивой усмешкой отстраненного наблюдателя. Уильям мгновенно его возненавидел.

Жоффруа де Саржин, байло, призвал собрание к порядку. Он изложил последние новости с Востока и рассказал о стремительных успехах татар за последние несколько месяцев.

— Вопрос, который стоит перед нами, — заключил он, — в том, встретим ли мы этих татар как угрозу нашей собственной власти на этих землях или примем их как союзников в нашей борьбе против сарацин.

— Пожалуй, мы немного запоздали, — сказал один из баронов, посасывая инжир. — Боэмунд Антиохийский уже поспешил покориться этому Хулагу, словно пес, вымаливающий объедки.

Гуго де Плесси, представитель Боэмунда на совете, гневно вскинулся.

— Это благоразумный союз, не более! В обмен на содействие Хулагу предложил пойти с ним, чтобы отвоевать Иерусалим!

— Отвоевать — да. Но позволит ли он нам его удержать?

Граф Юлиан был их хозяином здесь, в Акре. Уильяму казалось, что он тратит больше сил на борьбу со сном, чем на борьбу за Господа. Развалившись на диване, он одарил всех маслянистой улыбкой.

— Боэмунд получил, что хотел. Хулагу пожаловал ему дополнительные земли.

— Которые татары все равно разграбили и сожгли.

— Татары утверждают, что их хан имеет право на всемирное господство! — выкрикнул другой барон. — Это кощунство! Это такое же оскорбление для христианской Церкви, как и присутствие сарацин в Храме Гроба Господня!

Тома Берар, тамплиер, говорил голосом, в котором звучало само благоразумие.

— Наше положение здесь непрочно. Если мы вступим с ними в переговоры, мы еще можем повернуть дело против сарацин.

— В переговоры? — крикнул один из баронов. — Нам что, забыть, что они сотворили в Польше и Венгрии? Прошло всего два десятилетия с тех пор, как они опустошили половину христианского мира, огнем и насилием проложив себе путь почти до ворот Вены. И вы говорите — переговоры? Это все равно что избавиться от назойливой собаки, пригласив в дом медведя!

Уильям был еще ребенком, когда это произошло, но он слышал эти рассказы. Татарские орды появились на Востоке без предупреждения, пронеслись по огромным землям Руси, стирая с лица земли целые города и вырезая десятки тысяч людей. Они взяли Москву, Ростов и Киев, а затем истребили войска Польши и Силезии. В битве при Легнице они отрезали у каждого убитого по уху и носили их как ожерелья, продолжая свой опустошительный поход через Венгрию и Далмацию.

Вслед за татарами в Европу пришла чума черных крыс. Говорили тогда, что конники-дьяволы явились из самой преисподней, чтобы покарать тех, кто не был верен Христу. Все в его родном Аугсбурге укрылись в церкви, думая, что настало время Страшного суда.

Но так же внезапно татары исчезли, повернув вспять.

— Эти татары — не люди, — говорил один из венецианцев. — Они пожирают своих пленников. Женщин они насилуют до смерти, а потом отрезают им груди, как лакомство. Они едят змей и пьют человеческую кровь.

— А вы слышали, что они сотворили в Майяфакине? — подхватил другой. — Они взяли в плен эмира, отрезали от него куски плоти, поджаривали их на медленном огне и заталкивали ему в глотку. Он умирал несколько часов.

— Разумеется, мы в Утремере никогда не опускались до такого варварства, — произнес гигант с каштановыми волосами.

Разговор на миг смолк, и остальные уставились на него, встревоженные этим уколом в самую совесть. Но Берар не сделал ему выговора. Вместо этого он лишь снисходительно улыбнулся в бороду.

— Говорят также, что полководец этого Хулагу — потомок одного из трех волхвов, что принесли дары нашему Спасителю. Да и разве Гильом де Рубрук не сообщал, что жена самого Хулагу — христианка?

Уильям помнил этого Рубрука, францисканского монаха, которого король Людовик посылал к татарам в качестве эмиссара. Лет пять назад он проехал через Русь до татарской столицы и вернулся с рассказами о христианах, живущих среди варваров.

Насколько можно было верить его словам — это уже другой вопрос.

Следующим взял слово Анно фон Зангерхаузен, Великий магистр Тевтонского ордена. Он не питал любви к тамплиерам, но в этом вопросе их мнения по крайней мере сходились. Он нетерпеливо хлопнул кожаной перчаткой о ладонь.

— Я говорю, надо предложить им переговоры.

Жоффруа де Саржин погладил подбородок, обеспокоенный явным расколом среди них.

— Прежде чем мы примем решение, я должен сообщить вам еще одну новость. Под белым флагом мы получили послание от сарацин, от их эмира Бейбарса. Он хочет предложить нам союз против татар.

— Еще бы ему не хотеть! — со смехом взорвался Берар. — Небось не желает, чтобы его ухо украсило татарский пояс!

— Я говорю, не надо заключать союзов ни с теми, ни с другими, — сказал граф Юлиан. — Пусть их армии бьются между собой. Когда обе обессилеют, тогда и посмотрим. Примкнем к победителю, если он еще будет силен; добьем его, если ослабнет. Тогда, что бы ни случилось, мы не проиграем.

Так они спорили час за часом, пока тени не поползли по внутреннему двору и на бархатном горизонте не зажглись первые яркие звезды. Уильям чувствовал, как в нем растет досада. В душе он был согласен с теми, кто считал татар такой же мерзостью, что и сарацин. Но у него было священное поручение от самого Папы, и, вне зависимости от исхода этого совета, он должен был довести его до конца.

— Так что скажете вы, Уильям? — наконец спросил Жоффруа де Саржин, выглядевший совершенно измотанным спорами, что бушевали вокруг него последние два часа.

— Мое мнение здесь не имеет значения, — ответил он. — Я здесь не для того, чтобы одобрять ваши действия. При мне письмо от понтифика татарскому царевичу, которое я должен вручить ему лично.

— И что в нем говорится? — потребовал Жоффруа.

— Мне поручено доставить письмо татарскому царевичу, а не байло Иерусалима. И так же мне доверено доставить ответ лично Святому Отцу. Большего я сказать не могу. — Уильям с удовольствием отметил гнев и смятение на лицах окружавших его вельмож. — Святой Отец также поручил мне проповедовать татарам учение нашей веры, — продолжил он, — и дал мне власть основывать среди них церкви и рукополагать священников.

— Папа думает, что сможет обратить татар? — спросил граф Юлиан голосом, в котором слышалось недоверие.

— Я не смею судить о помыслах Святого Отца. Но он, как и вы, получал донесения о том, что среди них есть христиане, и считает, что пришло время исполнить волю Божью и привести всех верующих в объятия Святой Матери-Церкви.

Все забормотали себе в бороды. Христианами-то они были, но не все относились к Папе с должным благоговением.

В обсуждении повисла угрюмая и нечестивая тишина.

— А как же пресвитер Иоанн? — спросил кто-то.

Пресвитер Иоанн был легендарным царем-священником, потомком волхвов, который, как многие верили, придет с Востока, чтобы спасти христианский мир в его самый темный час. Его имя впервые прозвучало в Риме сто пятьдесят лет назад.

— Не староват ли он, чтобы спасать нас теперь? — пробормотал гигант-тамплиер.

Уильям метнул на него свирепый взгляд, но тамплиер выдержал его, не моргнув.

— Некоторые полагают, что татары могли одолеть Иоанна, — продолжил Уильям, — а их хан затем женился на его дочери. И именно их потомок теперь сидит на татарском престоле, вот почему мы и слышим о христианах среди них. Возможно, именно там мы и найдем наше спасение.

— Эту возможность не следует сбрасывать со счетов, — сказал Жоффруа.

Тома Берар кивнул.

— Если отец Уильям желает устроить встречу с этим Хулагу, мы с радостью ему поможем, как того требует наш устав.

— Что вы предлагаете? — спросил его Жоффруа.

— Мы можем организовать ему сопровождение до Алеппо под белым флагом, чтобы он доставил свое послание. Один из моих рыцарей может стать его проводником и толмачом. Этот же человек послужит и нашим лазутчиком, чтобы мы могли лучше понять помыслы этого татарина, прежде чем действовать.

Жоффруа задумчиво кивнул.

— У вас есть кто-то на примете для этого поручения?

— Разумеется, — ответил тот. — Он говорит на персидском, арабском и тюркском и одинаково искусен как в дипломатии, так и в ратном деле. — Берар улыбнулся и посмотрел через плечо на гиганта с каштановыми волосами. — Позвольте представить вам Жоссерана Сарразини. Этому человеку я бы доверил свою жизнь. — И добавил: — Он, быть может, и вашу спасет, брат Уильям. Если ему это будет по нраву.

Когда они покинули совет, Берар отвел Жоссерана в сторону.

— Постарайся не перерезать ему глотку, как только выйдете за стены замка.

— С чего бы мне это делать?

— Я знаю, что ты думаешь о таких церковниках, как он.

— Я пришел сюда сражаться за Бога, а не за доминиканцев. Но я также давал обет послушания, и если вы говорите, что я должен сопровождать этого дурака в его странствии, значит, так я и поступлю.

— Твои пять лет службы почти истекли. Ты мог бы попросить освободить тебя от этого долга.

Жоссеран задумался. На мгновение его почти одолел соблазн. Долгое путешествие в компании доминиканского монаха не сулило ничего хорошего.

— Мне некуда спешить во Францию. Я и не знаю, как вернуться к прежней жизни. К тому же, Франция теперь полна таких, как этот Уильям. А здесь он хотя бы один.

Сами запахи города были пыткой для чувств. Задыхаясь от вони нечистот, Жоссеран сделал еще два шага по переулку и вдруг уловил запах жасмина; сделав глубокий вдох, он поймал дух потрохов, оставленных сохнуть на солнце на голом кирпичном подоконнике мясника, но тут же был соблазнен пряным ароматом кардамона и тмина от лавки специй всего в шаге оттуда.

Женщины в чадрах, звеня золотыми браслетами-обручами, спешили мимо, прижимаясь к стенам. В огромных карих глазах за чадрами читались в равной мере и ненависть, и страх. Длиннобородые армяне в синих тюрбанах и босоногие водоносы толкали его, но он не обращал на них внимания, как не обратил бы на любого французского бюргера или крестьянина в Труа.

Улица была так крута, что походила на каменную лестницу, но он прошел бы по ней и с завязанными глазами. Он нырнул под темный сводчатый проход и неожиданно очутился в маленьком квадратном дворике, окаймленном желтым песком. На соломенных циновках сидели три служанки и пряли шерсть. Они подняли головы при его появлении, но его здесь хорошо знали, и они быстро вернулись к работе.

Над двором был натянут широкий квадрат красной ткани, защищавший от злого полуденного солнца, но от беленых стен шел жар, словно из раскаленной печи. С крепостной стены открывался вид на гавань, где мимо проплывали кончики пожелтевших парусов, но и море дарило лишь слабый ветерок.

Свет был нестерпимым. Это было единственное, по чему он будет скучать, когда вернется в Бургундию. Даже в самые свирепые летние дни свет там никогда не был таким.

Полосатый занавес, закрывавший дверь, отлетел в сторону, и на пороге появился Симон. В своей джеллабе и ермолке он походил на медведя и был почти одного роста с Жоссераном. Его курчавые с проседью волосы и борода обрамляли широкую улыбку.

— Друг, — сказал он и обнял его. — Входи. Выпей со мной чаю.

Внутри царила благословенная прохлада — толстые каменные стены не пропускали самый сильный зной. Было темно, и воздух был напоен благоуханием ладана, курившегося в медных кадильницах, свисавших с потолка. Стены и пол покрывали богатые ковры. Симон хлопнул в ладоши, и женщина принесла чай и поднос с миндалем.

— Так ты нас покидаешь? — спросил Симон.

— Ты уже знаешь?

— В этом городе только и делают, что сплетничают. Я, наверное, узнал о посланнике из Рима еще до тебя.

— Тогда мне и не нужно было приходить, чтобы сообщить тебе новость.

Симон хлопнул его по плечу.

— Ты пришел, потому что мы друзья, и ты хотел попрощаться.

За окном ворковали и суетились голуби.

— Я буду по этому скучать, — сказал Жоссеран.

— Я буду здесь, когда ты вернешься.

Жоссеран пожал плечами. «Если вернусь».

Симон, должно быть, прочел его мысли, потому что спросил:

— То, что ты собираешься сделать, — это опасно?

— Быть тамплиером — всегда опасно.

— Не так опасно, как быть иудеем.

Жоссеран улыбнулся.

— Пожалуй, ты прав.

— Чуть не забыл! — сказал Симон и вскочил на ноги. Он открыл окованный железом сундук в углу комнаты и достал маленький багровый бархатный мешочек. Он протянул его Жоссерану. — Для защиты в пути.

— Что это?

— Вещица, совершенно бесполезная для такого иудея, как я.

Жоссеран развязал шнурок. На ладонь его левой руки упало тяжелое распятие. Он поднес его к свету. Крест был из полированной меди, инкрустирован гранатами.

— Откуда он у тебя?

— Мне его отдали в уплату за одну сделку давным-давно. Он очень старый, я думаю, веков пять-шесть, а может, и больше. Человек, который продал его мне, говорил, что его отец нашел крест много лет назад возле одного монастыря высоко в горах Лангедока. Он верил, что крест обладает некой силой.

— Зачем же он его продал?

— Он умирал, и сила ему была больше не нужна. Вместо нее он захотел денег, чтобы отдать своей наложнице. Возьмешь?

— Я не стану отвергать ни удачу, ни дар друга.

— Теперь у тебя есть и то и другое.

Жоссеран повесил крест на шею. На коже он показался странно теплым. Потом они пили чай, пробовали засахаренный миндаль с эмалированного блюда, и Симон пытался объяснить Жоссерану основы аль-джибры. «Дома, — подумал Жоссеран, — я бы напился эля до беспамятства, рвал бы зубами говяжий окорок и без умолку болтал о рыцарских турнирах. Может, я здесь и впрямь размяк».

Он попрощался с другом и пошел вверх по переулку к замку. Как странно, что я чувствую себя здесь как дома, среди этих торговцев с ястребиными глазами и женщин под чадрами. На латыни я говорю чаще, чем на французском, а на арабском — чаще, чем на латыни. Его лучший друг был не воином, а язычником и ростовщиком, и благодаря ему он знал Талмуд, Коран и Каббалу так же хорошо, как Евангелие. Он нашел больше родства с человеком, чьи предки убили Христа, чем с людьми своего круга.

Он боялся, что становится чужим для братьев по оружию и чужестранцем для друзей. Но если ему не суждено будет вернуться из Алеппо, он все же надеялся обрести рай. Хотя бы там, быть может, найдется уголок, где ему будет место.

***