Цвет озера сменился с фиолетового на черный. Темный силуэт гор впереди растаял на фоне свинцового неба, пронизанного золотыми лучами.

Он поежился в своих мехах. С тех пор как они начали подъем с равнин Самарканда, он стал одеваться на татарский манер: в толстую меховую куртку и войлочные штаны, заправленные в сапоги. Но ему все равно было холодно.

Его спутники расседлывали лошадей. Он оторвался от созерцания озера и присоединился к ним. Он погладил морду Кисмет, шепча слова ободрения. Бедняжка, сквозь бока у нее уже проступали ребра.

Он повернулся к Джучи.

— Нам предстоит пересечь эти горы?

— Вам предстоит пересечь еще немало гор и пустынь, прежде чем вы доберетесь до Центра Мира. — Казалось, их мучения доставляли ему какое-то извращенное удовольствие. Сам он, похоже, был невосприимчив к любым страданиям. «Зад у него, должно быть, твердый, как дубленая кожа», — подумал Жоссеран.

— Ваш шаман, — сказал Джучи, назвав монаха татарским словом, — не выдержит этого пути.

— *Deus le volt*, — прошептал Жоссеран по-французски. — Того воля Божья.

— Ты был бы не прочь пустить ему кровь.

— Он слишком скуп, чтобы истекать кровью.

Джучи оглянулся через плечо.

— Темнеет. Где он?

— Разве он не у своей лошади?

Но Уильяма не было ни у лошади, ни в шатре. Они обыскали лагерь, но его нигде не было.

Жоссеран нашел его у реки. Скинув верхнюю часть своего плаща, он держал в руке прут, который сорвал с тополя. Спина его была багровой и исполосована красными рубцами. Сидя в седле Кисмет, Жоссеран наблюдал, как монах хлещет себя веткой через плечо.

Нанося удары, он нараспев читал молитву, хотя Жоссеран не мог разобрать слов.

— Я бы подумал, что тяготы нашего пути — уже достаточное наказание даже для человека Божьего, — сказал Жоссеран.

Уильям вздрогнул и обернулся. Он дрожал от холода.

— Это плоть понуждает нас грешить. И справедливо, чтобы плоть за это страдала.

— И какие же грехи ты совершил сегодня? Ты провел весь день в седле.

Уильям отбросил прут и с трудом натянул на себя рясу.

— Тело — наш враг.

— Наш враг? Если так, то мне кажется, твое уже достаточно настрадалось, таская тебя на себе последние несколько месяцев.

Уильям закончил одеваться. Он до сих пор пренебрегал войлочными сапогами татар, и его ноги в сандалиях почти почернели от холода.

— Неужели мук этого дня тебе недостаточно?

Монах вскарабкался на берег.

— Они не говорят, сколько еще нам ехать?

— Может статься, к тому времени как мы вернемся в Святую землю, бороды наши побелеют, и даже сарацины будут слишком стары, чтобы сесть на коней и погнаться за нами.

Уильям дрожал на пронизывающем горном ветру, кровь проступала на спине его рясы. Жоссеран чувствовал в равной мере и благоговение, и отвращение. В этой страсти к боли было что-то почти плотское.

— А ты не боишься того, что за горами, тамплиер? — спросил Уильям.

— Я боюсь Бога и боюсь его суда. Кроме этого, я не боюсь ничего на этой земле, ни одного человека.

— Но я говорю не о людях. Говорят, в земле Катая есть твари с песьими головами, которые одновременно и лают, и говорят. Другие говорят, там есть муравьи размером с быка. Они роют землю в поисках золота и разрывают клешнями на куски всякого, кто им попадется.

— Я слышал те же россказни, но не встречал никого, кто побывал бы в этом Катае и видел такое своими глазами. — Он пожал плечами. — В Самарканде ты говорил мне, что мы скоро вернемся в Акру. В последнее время, должен признаться, я думаю, что мы не вернемся вовсе.

— Тогда мы полетим прямо в объятия Господа.

— Что ж, надеюсь, у него горит очаг, — пробормотал Жоссеран себе под нос, — ибо так холодно мне не было еще никогда в жизни.

***