Всадники вырвались из-за линии деревьев, и пронзительный крик их боевых кличей ясно разнесся по долине на морозном воздухе. Жоссеран наблюдал в мрачном молчании.

— Ты останешься здесь, — сказал Сартак Жоссерану. — Я оставлю десять своих людей тебе в сопровождение. Ты будешь в безопасности. — Сартак поднял руку, ожидая, пока две силы сойдутся, чтобы у воинов Кайду не было возможности для быстрого отступления. — Это за моего шурина, — сказал он.

Он дал сигнал, и татары хлынули вниз по морене и вдоль долины, тысяча человек, каждый в доспехах из вареной кожи, с луками за спиной, стальные наконечники их копий сверкали на солнце.

— Что происходит? — крикнул Уильям.

— Солдаты Кайду напали на караван. Сартак устроил им ловушку. — Он развернул коня. — Скажи мне истинную причину, по которой ты не стал крестить царевну.

— Почему ты допрашиваешь меня об этом сейчас, тамплиер?

— Просто скажи мне правду.

Уильям колебался, но затем словно что-то в нем сдвинулось, какое-то огромное бремя вины было сброшено.

— Зачем мне приводить ее к Богу, который ничего не приносит мне?

— Уильям? Не говори мне, что ты потерял веру.

— Наслаждайся моим падением, как тебе будет угодно.

— В этом нет никакого удовольствия. Я поражен, вот и все.

— Он оставил меня, тамплиер! Я претерпел все страдания во Имя Его, прошел за пределы известного мира и снес всякое унижение, и какую помощь Он мне оказал, хотя я снова и снова взывал к Нему о помощи в моих начинаниях во имя Его сына? Неужели она должна была стать моим утешением за все, что я сделал? Это была та кроха, которую Он мне бросил? Одна новообращенная, да и та всего лишь женщина, язычница?

— Она — душа.

— Одна душа для меня ничего не значит! Я мечтал о миллионах! — Ветер выл вокруг них, бросая в лицо песок и лед. — Я скажу тебе правду, если ты этого хочешь. Я больше не знаю, во что я верю.

Жоссеран вгляделся в лицо священника и увидел там то, чего никогда не думал увидеть: страх. Это было все равно что наблюдать, как солнце падает с неба.

Он повернулся в седле и уставился на тонкую, темную линию всадников, несущихся по зеленому склону. И тут он увидел то, чего так боялся: вспышку пурпурного шелка.

Хутулун. У него внезапно пересохло во рту.

— Что ты сказал? — спросил его Уильям.

— Хутулун. Я сказал, Хутулун.

— Что?

— Хутулун там.

— Ведьма?

— Она там. Видишь пурпур? Она там, внизу!

— Значит, она умрет.

— Или может быть спасена. Ты, может, и потерял свою веру, священник, но я нашел свою. Вот моя вера: я верю в союз двух неукротимых душ, в священную связь, которая заставит мужчину сделать все и вся для женщины, а ее — для него. У меня нет символа веры, нет исповеди. Мой рай с ней, а мой ад — когда я не с ней.

Жоссеран приложил руку к горлу, к распятию, которое он носил под своей шелковой рубахой. Он с внезапной яростью сорвал его с шеи, поднес к губам, чтобы поцеловать в последний раз, и бросил священнику.

— Помолись за меня, брат Уильям.

— Что ты собираешься делать?

— Не знаю, почему Богу было так угодно поставить тебя на моем пути, но не могу сказать, что буду скучать по твоему обществу, когда мы расстанемся. Тем не менее, желаю тебе доброго пути до Акры.

— Тамплиер!

— Я не могу исполнить свою епитимью. Если я проклят, так тому и быть. Ты больше меня не увидишь. — Он пришпорил коня и поскакал вниз по серой морене вслед за конницей Сартака.

— Жоссеран! — закричал Уильям.

Татарский эскорт был застигнут врасплох. Их внимание было приковано к битве, разворачивавшейся прямо под ними. Услышав крик Уильяма, они все повернули головы, но к тому времени Жоссеран уже скакал прочь, и остановить его было слишком поздно.

***