И тут она его увидела.

Его голова, залитая кровью, показалась на поверхности. Он поплыл к берегу, гребя здоровой рукой. Он выбрался из воды и, задыхаясь, лежал на камнях. Он все еще прижимал к себе тушу козы, зажав ее под раненой рукой. Затем он снова поднялся на ноги, подобрал поводья своего коня и вскарабкался в седло. Пони, побежденный этим безумцем, потрясенный и, вероятно, испытывающий боль, был послушен, как ягненок.

Хутулун выругалась себе под нос. Для них обоих было бы лучше, если бы Жоссеран погиб. Теперь не было надежды ни для него, ни для нее.

Она могла попытаться переплыть озеро или объехать его; что бы она ни сделала, у него было неоспоримое преимущество. Поэтому она просто повела своего коня по тропе, зная, что теперь ей его не догнать.

Жоссеран поник, склонившись к холке своего коня, кровь стекала по его лицу из нового пореза на голове, свежая кровь капала с кончиков его пальцев, где снова открылась рана на плече. Его так трясло, что зубы стучали, он промок от ледяных вод озера. Его конь тоже был в крови, и от его боков поднимался пар.

Он провел пони сквозь живой коридор, который татары образовали на равнине, прямо к входу в юрту Кайду. Тишина была мертвой и полной.

Кайду был бледен от потрясения. Его дочь никогда прежде не проигрывала. Теперь ее победил тот единственный мужчина, за которого ей было невозможно выйти замуж. Ее крошечная фигурка виднелась еще в двухстах шагах на равнине.

Жоссеран бросил тушу козы к ногам Кайду.

— Гонка моя, — сказал он.

Кайду кивнул своим телохранителям. Они стащили Жоссерана с коня.

— Ты не можешь жениться на моей дочери, — сказал Кайду. Он повернулся к своим воинам. — Уведите его. Снова наденьте на него канг. Завтра он умрет.

И он ворвался обратно в свою юрту.

***