В недавно произнесенной речи Ибсен возражал против распространенного предрассудка, по которому литературная слава считается самым завидным счастьем, а «человек, сделавшийся избранником судьбы в этом смысле и со славой принятый всем светом, считается безусловно счастливым». Меланхолия этого полупризнания может показаться странной у поэта, шестьдесят вторую годовщину рождения которого в эту минуту праздновала вся Европа. Но она не удивит тех, кто следил за последней фазой эволюции его мысли и заметил возраставшее пессимистическое настроение, о котором свидетельствуют его последние драмы. Тогда как, например Вагнер с возрастом делается яснее и светлее и после мрачного пессимизма «Тристана» заканчивает светлым примирением «Парсифаля», Ибсен, несмотря на блистательную славу, осветившую его старость, в драмах, появившихся после «Росмерсгольма», и особенною трех последних пьесах: «Строитель Сольнес», «Ганс-Габриель Боркман» и «Когда мы восстанем из мертвых», повидимому, идет в сторону все более и более трагического понимания жизни, смотрит все более и более безнадежным взглядом на свою художественную карьеру, на настоящую жизнь и на будущее человечество.
Я хочу попытаться отметить в этом очерке отличительные черты и границы этого пессимизма.
Я думаю, что можно отличать две главные формы пессимизма, которые в действительности часто проявляются более или менее смешанными, но которые легко выделить анализом: я назову одну из этих форм пессимизмом мистическим, а другую — реалистическим пессимизмом.
Первый пессимизм берет свое начало в чувстве, в интенсивной жалости к неизбежным мукам человечества, в религии человеческого страдания. Доведенный до своих последних выводов этот пессимизм обусловливает исчезновение охоты к жизни, мистическое стремление к благодетельной смерти, к буддистской нирване, к покою могилы. Этот пессимизм внушил Шопѳнгауеру его дивные страницы об умирании житейских желаний у освобожденного от мировой иллюзии аскета. Этот же пессимизм выливается волнами мелодии в развязке «Тристана» и поет возвышенные напевы «Парсифаля». Это тот пессимизм, наконец, на излишество и опасность которого указал Нитцше с своей ужасающей проницательностью. Конечно, жалость — одно из самых благородных чувств, способных наполнять человеческую душу, но она не должна доводить нас до страха перед всяким страданием, так как добровольно принятое страдание, страдание, составляющее даже предмет стремлений, имеет тоже свое благородство, свое величие, свою красоту. Мы не имеем права считать его само по себе злом, «чем - то таким, что должно быть уничтожено»; мы сами должны уметь страдать, поэтому мы должны также уметь переносить страдания других окружающих. Одним словом, жалости нельзя приносить в жертву героизм с его суровыми добродетелями и ужасными последствиями, которые он обусловливает. И, наконец, разве это уничтожение охоты к жизни, это мистическое сладострастие смерти не должны почти всегда быть истолкованы, как признак вырождения, усталости, как показатель уменьшенной жизненности, короче сказать, как болезненный и внушающий известное беспокойство симптом? Именно так и думает Нитцше. Любовь к жизни, доброе и радостное принятие на себя ее борьбы и ее трудов являются доказательством нравственного здоровья и физиологического равновесия. Везде, где проявляется аскетический или мистический пессимизм, мы в праве спросить себя: не близко ли к нарушению это равновесие, и не начинается ли физиологическое вырождение?
Но я именно к тому и вел, что мистический пессимизм почти совершенно отсутствует в произведениях Ибсена. И, конечно, дело не в том, что у него нет дара волноваться человеческими страданиями, что он лишен чувства жалости: мне не нужно иных доказательств, кроме захватывающих сцен, в которых он рассказывает вам об ужасном моральном мученичестве Бранда и Агнесы, и которые, может быть, принадлежат к самым трогательным сценам современной драмы. Но, с другой стороны, нельзя сказать, чтобы благородство героизма с его самыми безжалостными добродетелями было непонятно Ибсену. Именно Бранд представляет поэму героической воли, полную энтузиазма апологию твердого и сильного человека, умеющего страдать за свою веру, и, что еще ужаснее, видеть страдания, заставлять страдать и даже умирать в страданиях тех, кого он больше всего любит: свою жену, своего маленького ребенка. Однако, вы не найдете у норвежского драматурга и апологии отречения, страстного стремления к вечному покою смерти. Его самые любимые герои, те, в которых лучше всего воплощается его идеал, как, например Ганс и Росмер — не аскеты, не герои отречения. Росмер — проповедник красоты и благородства; его девиз: «счастье для всех, создаваемое всеми»! Ибсен не требует от человека, чтобы он разрушил в себе естественный и законный инстинкт, который влечет его к исканию счастья: он мечтает о высшем идеале, синтезе христианского аскетизма и языческой жизнерадостности, благодаря которому человечество одним а тем же порывом стремилось бы и к добру, и к наслаждению. Поэтому-то мы не находим у Ибсена той мистической жажды мира, того громадного желания пантеистического поглощения индивидуального существа в великом целом, какое встречается у некоторых героев Вагнера. Те герои, которых он создает, более склонны бороться, менее содержательны. Если они оказываются побежденными, то смерть может явиться им последним убежищем, необходимостью, которой они подчиняются без возмущения, на которую они даже решаются по собственному побуждению, но не положительным благом, не состоянием блаженства, не возвращением души к своей настоящей родине. Одним словом, мистический пессимизм почти совершенно отсутствует в творчестве Ибсена.
Пессимизм реалистический сильно отличается от пессимизма мистического. Первый, по существу, интеллектуален, тогда как второй — главным образом связан с чувством. Определяющей причиной одного является созерцание действительности; началом другому служит известное состояние души. Мистический пессимизм противоположен языческой жизнерадостности; реалистический пессимизм противоположен идеалистическому оптимизму. Оптимист видит мир в прикрашенном виде, его более поражает то, что в человеке есть великого, благородного, великодушного, чем человеческое безобразие и убожество; он верит во внутреннюю правду вещей, которая обеспечивает торжество добра над злом, и наказание зла как в индивидуальной, так и в общественной жизни, и в исторической эволюции. Пессимист считает такое оптимистическое представление о мире или невольной иллюзией лишенного проницательности идеалиста или добровольным ослеплением, другими словами, — ложью сытого, который хочет уверить всех, что все к лучшему в лучшем из миров, или труса, который боится взглянуть правде в глаза. Реалист видит, или думает, что видит, действительность такою, какова она есть, то есть пошлой и печальной и описывает ее такою, какою видит, ничего не скрашивая и не смягчая. Человек кажется ему безобразным, а главное мелким. Он поражен не только основною душевною пошлостью людей толпы, «стада», во даже и в самых высших индивидуумах он различает недостатки, которые обезображивают или унижают их. Если верить пессимисту, — то общество — глубоко испорчено, основано на несправедливости, безжалостно к слабым, которых давит с отвратительной суровостью; оно держится на лживых условностях, с помощью которых счастливцы дня лицемерно стараются обмануть других или скрыть от самих себя серьезность положения.
Впрочем, реалистический пессимизм может вести к самым противоположным заключениям, давая самые разнообразные результаты в хорошую или в дурную сторону, и решить: полезен он или вреден вообще — невозможно. Так как он склоняет человека к недовольству данным своим положением, то он является пружиною всякого прогресса; все великие революционеры в большей или меньшей степени — реалистические пессимисты; — в то-же время он является началом того глухого недовольства, которое разъедает устаревшие общества и бывает прелюдией разложения их; он действительная причина самых благодетельных реформ и самых бесплодных сотрясений, он — принцип деятельности или смерти. — В своей крайней форме — это абсолютный нигилизм какого-нибудь Нитцше, который видит во вселенной продукт слепой и в высшей степени безразличной необходимости и читает историю кровавою и грубой бессмыслицей, который подвергает сомнению такие наиболее общепризнанные «ценности» как истина и добро, и провозглашает «смерть Бога», абсолютную тщетность всякой надежды на что нибудь по ту сторону могилы, всякой веры в сверх-индивидуальный идеал.
Ибсен, несомненно, должен быть отнесен в категорию реалистических пессимистов. С эпохи появления первых его бытовых пьес он обнаруживается перед нами, как неумолимый аналитик, холодно отмечающий недостатки современного человека и общественного организма. Он не щадит ни одного общественного класса. Он открыто обличает испорченность «столпов общества», вроде консула Берника, который идет почти на преступление, чтобы увеличить свои барыши и потушить скандал, или вроде камергера Альвинга, пьяницы и порочного человека, превращающего свой дом в притон постыдного разврата. Он немилосердно бичует смешные стороны и душевную низость представителей церкви, которых он рисует то интриганами, под покровом религии скрывающими самое светское честолюбие, то лицемерами, снисходительно относящимися к пороку, который нарушает общественные условности и вызывает скандал. Ибсен точно также не щадит я политиков — эгоистических и ограниченных консерваторов, и честолюбивых и горячих радикалов, выставляя и тех и других с их отсутствием убеждений и добросовестности, с их исключительным стремлением к влиянию и власти.
Он не чувствует никакого уважения к представителям буржуазии, — крупной и мелкой, процветающей или разоренной, но и народ не импонирует ему; никто злее Ибсена, в его пьесе: «Враг народа» не изобразил тупости «сплоченного большинства», которое неспособно отличить своих истинных друзей, руководствуется только близоруким эгоизмом и побивает камнями честного Штокмана, чтобы отучить его ставить благо города выше его непосредственных материальных интересов.
Неумолимый реалист не складывает оружия даже перед тени лицами, которые ему всего симпатичнее: он уверенною рукою отмечает слабости их характера, маленькие несовершенства их натуры. Поэт Фальк в «Комедии любви» представлен нам, как пионер идеала среди мелких филистеров; но это не мешает Ибсену изображать его несколько сумасбродным мечтателем, чем то вроде бумажного змея, неспособного летать самостоятельно, нуждающегося в ветре, который бы нес его, и в бичевке, которая бы им управляла. Бранд, возвышенный проповедник с девизом «все, или ничего» одарен слишком твердою душою, которая недоступна для жалости, для любви и которая, несмотря на свой героизм, идет лажным путем в жизни, так как забывает, что Бог — прежде всего «Бог милосердия». Сам Ганс Росмер, самый благородный и самый чистый образ драматического творчества Ибсена, в сущности, мечтатель, парализованный неизлечимой меланхолией, мучимый духом беспокойства, который «облагораживает, но убивает счастье», преследуемый призраками, парализующими его деятельность, таинственными «седыми волосами», появляющимися в Росмерсгольме всякий раз как смерть хочет избрать там новую жертву. Таким образом жизнь, какою нам ее изображают уже первые драмы Ибсена, есть мрачная трагедия, в которой эгоистические и скудные существа алчно оспаривают друг у друга крохи бесплодного, призрачного счастья, трагедия, в которой даже лучшие люди заражаются окружающей порчей и не могут избежать рокового действия наследственности, где сам идеализм приходит к банкротству или потому, что теряется на ложных путях, или по недостатку необходимой для осуществления его идеи нравственной крепости.
Последние драмы Ибсена с все более и более болезненной настойчивостью повествуют нам об этих повторяющихся поражениях идеализма. Ум Ибсена особенно много работал над двумя проблемами: над проблемою честолюбия и проблемою искусства. Человек может подняться над посредственностью и над низменным эгоизмом или пускаясь в грандиозные предприятия, могущие обеспечить не только благосостояние единичной личности, но и счастье и богатство совокупности людей — города, народа; или творя красоту. Может ли он тем или другим из этих путей достичь счастья для себя и для других, осуществить благо? На этот вопрос Ибсен отвечает тремя самыми пессимистическими своими драмами: в драме «Ганс-Гавриил Боркман» он рисует нам банкротство честолюбия; в «Строителе Сольнессе» и в драме «Когда мы восстанем из мертвых» он изображает банкротство художника и, может быть, самого искусства.
Ганс Боркман — больше, нежели простой эгоист: он по своему идеалист, ясновидящий, галлюцинат. Он сын рудокопа и ему случалось спускаться вместе с отцом в наполненные мраком галереи, где спят сокровища, скрывающиеся в недрах земли. Там он слышал песню о «Спящих духах золота», о пленных миллионах, которые лежат, неведомые, в самом сердце скал, в груди гор, и ему казалось, что извилистые, изгибающиеся и двоящиеся жилы, как живые призраки, протягивали к нему руки, умоляя об освобождении. Один только Боркман понимал их зов и говорил им: «Я люблю вас, вас, погруженных в бездну и в мрак, в мнимую смерть! Я вас люблю, о богатства, просящие жизни, и я люблю вашу свиту власти и почестей. Я люблю вас, я люблю вас, я люблю вас!» Очарованный, загипнотизированный этим ослепительным видением, с этих пор он мечтает овладеть всем, что дает власть, подчинить своему закону землю и море, поля и леса, и сделать из них источник благосостояния для тысяч человеческих существ. И этому желанию могущества он жертвует всем, что у него есть самого дорогого. Чтобы получить место директора банка, он отказывается от руки молодой девушки, которую любит и которая платит ему взаимностью, отказывается в пользу влиятельного покровителя. Он уже почти у пристани — у цели. Он сделался владельцем рудников, каменоломен, водопадов, бесчисленных предприятий, порожденных его гением; он уже готовился открыть для торговли новые пути, как вдруг внезапная катастрофа разрушила все его надежды. Чтобы осуществить свои обширные планы, Боркман, должен был наложить руку на доверенные ему вклады. Еще несколько дней — и смелый спекулятор достиг бы цели, которую наметила его преступная дерзость: все вклады могли быть возмещены, все заложенные ценности возвращены на место, все большие компании, о которых он мечтал, были бы организованы! И как раз в эту минуту донос коварного друга разрушает все здание его благополучия. В результате — банкротство и позор осуждения, пятнающего честь. В течение пяти лет одиночного заключения и потом в течение восьми лет абсолютного уединения Боркман оставался лицом к лицу с самим собою, разлученный со всеми близкими, изолированный от всего мира; он беспрестанно думал о своем несчастий. Он побежден, но он еще надеется на отмщение. Совесть оправдывает его в тех преступлениях, за которые его осудило близорукое человеческое правосудие; он верит в свою звезду, и, по крайней мере, он утверждает это, — он верит и в то, что планы его были превосходны; его возбужденное долгим одиночеством воображение рисует ему с полной ясностью тот день, когда его враги увидят, что без него нельзя обойтись, станут ползать у его ног, умолять его, чтобы он снова взялся за кормило и встал во главе нового банка, который они организовали, но которым не способны управлять... Он сравнивает себя с Наполеоном, которого изувечила пуля в первом же его сражении!..