Никогда я не был мародером, да всегда с каким-то глупым щекоткой в груди любил потряхнуть потайные чужеземские карманы, планшетки и портфели, которые носила не мелкота, а по большей части «рыба» посерьезнее, — в суконных френчах, коже и мехах. Случались там, конечно, и драгоценные вещи, да еще интереснее были всякие бумаги, касавшиеся нашего брата больше, чем кого другого. Я не говорю о большевистских агитках, которые годились нам разве что на «козьи ножки», а вот их предписания и наставления были для меня настоящими находками.

Чего стоило хотя бы отё «строгое предупреждение», которое я нашёл в планшете главного черкасского «бебеха»[5] Яши Гальперовича, так опрометчиво отважившегося добраться на автомобиле вплоть до Кременчуга — невзрачного городка, которому, видимо, никогда и не снилось, что он станет губернским городом, но пусть низенько поклонится Холодному Яру и его лешим, — это из-за них возникла насильственная потребность создать новый губернский центр ближе к «осиному гнезду бандитизма». И потянулись в Кременчуг все оти губревкомы, парткомы, БеБе, губчека, военкомы и всевозможные другие «камы», которых наплодила коммуна.

Однако я не о том, я хочу сказать о главном черкасском «бебехе» Яше Гальперовиче, который осмелился отправиться в такую опасную дорогу на авто только с четырьмя чекистами-хранителями, если принимать во внимание и шофера. А решился Гальперович покозириться на американском «пирси» с открытым верхом только потому, что вокруг главных дорог кишели тогда регулярные части красных, изо дня в день прибывавшие целыми эшелонами на станцию Бобринскую и расползавшиеся, как муравейва, в направлении Чигирина, Каменки, Черкасск, Звенигородки, Знаменки… Были то невелики ростом, карячконогие, тщеславные и нахрапистые москали, долговятые, толстошкурые латыши с ледяными глазами, волковатые и вечно голодные китайцы, которых наши крестьяне называли «слепыми», юродивые с лица чуваши и башкиры, и у всех на языке крутилось одно загадочно-страхитное слово «Халеднияр». Все они думали-гадали, что же оно такое, этот «Халеднияр», что же оно за сила такая необычная, на которую их перебросили с самых отдаленных фронтов, однако этого никто не мог толком растолковать. Москали говорили, что Халеднияр — это какая-то древняя крепость ещё князя Долгорукого, где все люди исполинские и долгорукие, чуваши и башкиры считали, что Халеднияр — это имя какого-то великого полководца, нечто такое, как Чингизхан, который так распоясался, что не хочет признавать коммуну, китайцы надеялись, что это такая закраина, огороженная высокой стеной, где хотя и холодно, зато полно риса и всякого едока, но тем едоком не хотят с ними делиться, а латыши ничего не думали, они просто были латышскими стрелками и молча жедали приказа.

Так вот главный черкасский «бебех» Яша Гальперович смело, с ветерком и форсом отправился в открытом американском «пирси» на Кременчуг, и так не очень далеко и заехал, как за Худолеевкой выгулькнуло ему навстречу несколько конников в рогатых шапках-будёновках с огромными тряпичными звёздами на лбу.

Яша Гальперович велел водителю остановиться, лишь бы расспросить у буденновцев, не слышно ли здесь на дорогах контры.

— Какой частые? — спросил он строгим командирским голосом, завесив, как конники обступают «пирса» со всех сторон. Либонь, такого еще и не видели.

— А что — нье относи? — рожа буденновца, который нагнулся над Яшей, аж лоснела от улыбки.

— Я жажду, какой частые!

— Лично назначьения, — ответил нахал. — Или я на вурдалаке похож?

Я едва не расхохотался, наблюдая за этой комедией, потому что это и правда был мой хорунжий по кличке Вовкулака. Сам же я сидел верхом в придорожном лесочке, чтобы не всполошать чекистов длинным чубом и бородой.

— Попрошу предъявите документы! — Вовкулака упрямь дуло карабина в нагрудный левый карман френча.

— Да как вы смеете? — визг Яша Гальперович, и его свекольное от злобы лице вдруг взялось мелом. Он увидел, что конники, которые со всех сторон любовались «пирсом», в одно мгновение построили ружья. К глотке шофёра даже была приставлена длинная кавалерийская сабля, и когда у того от волнения пошевелился борлак, то на нём появилось красное пятнышко.

Яша все понял, его напряженная позитура враз увяла.

Один чекист вызывал у меня уважение. Он потянулся правой рукой к нагрудному карману, как будто достать документы, да неожиданно в той руке, словно из рукава, появился маленький, как игрушка, револьвер «кобольд», бедняга приставил его к подгорлю и нажал на спуск. Выстрел был совсем тихонький, мой Мудей после ведра ячменя попахивает громче, а это так — как будто комар чихнул, и слава Богу, потому что в наши планы не входила стрельба. Но и после того слабенького пука голова чекиста как-то так чудно трепнулась, и он, уже мертвый, совершенно спокойно откинулся на спинку сиденья, вызывая у меня не только уважение, но и одобрение.

Ребята, чтобы не заляпать такую красивую машину кровью, вытащили из нее упавшего в обморок Гальперовича и еще двух полупавших чекистов и утащили в лесочек. Вурдалака, усевшись рядом с водителем, приказал правовать за ними.

По правде сказать, я только здесь, в перелеске, узнал, кто попал в наши сети. Когда просмотрел их документы, сердце мое спело.

Гальперович, немного оправившись, попросил меня отойти в сторону поговорить лицом к лицу.

— Вы — Чьерной Ворон?

— Белых воронов не бывает, — объяснил я ему.

Яша Гальперович нервно кивнул, даже попытался улыбнуться. Потом, натужно глотая воздух, прошамкотал:

— Маих папутчикал следует немедленно ликвидировать. Тагда я, как накольник уезднаво ББ, вкуса вам пригадится.

— Интересно, — сказал я. — Чем же?

— Для сваих придучу версию, как я чудом вырвался из бандитских кахтей. А патом, немного спустя, вкуса передавать вам через связных глазений трудную информацию.

— Например? — подал я надежду Яши.

— Например, гдзё и кагда на вас гатовится аблава. Или кто среди ваших людей представляется нашим агентом.

Меня поразила его глупость. Наверное, страх потумил Гальперовичу мозги, потому что он пл ерунду. Я сказал:

— Для начала ты сам сликвидируешь своих. Зарубишь их саблей.

— А можно с револьвера? — облизал он сухие губы.

— Нет, не надо пугать воробьев. Ты их зарубишь.

— Я, знаете, не кавалерист, не умей арудовать саблэй.

— А ты бей тупым боком, — посоветовал я. — Между уха. Как кроликов.

— Тагда паставтье всех траих рядишком спиной ка мнэ.

Мы подошли к чекистам, дрожащим в окружении моих ребят, и я велел им стать строчкой друг возле друга.

— Страчивать вас напросился таварищ Гальперович, — сказал я, подавая ему саблю. — Повернитесь к нему спиной и станьте на колени.

— Иуда, — процедил рыжий вырлоглазый «бебех», похоже, что выкрест, но первым вернулся и встал на колени. Он знал, что так легче умирать, поэтому еще и нагнул голову. То же сделали и другие — молча, с каким-то вызывным повиновением.

Этого вырлоглазого Гальперович, конечно же, и рубонул первым. Однако ударил не тупым боком, а острым, и я подумал, что саблю он держит не в первый раз. Рубил не по шее — по темью. Жертвы без единого звука падали ничком с расколотыми черепами, красная похлебка брызгала Яши на сапоги и галифе.

Главный черкасский «бебех» посмотрел на меня с псячей преданностью и чувством выполненного долга: В то же время, в конце концов, в конце 2008 года, в 2000 году, в 2000 году, в 2000 году, в 2000 году — в 2000 году.

— Ну как?

— Иуда, он и есть иуда, — вздохнул я. — Не хочу о тебя даже сажаю поганить. Повесить его.

Он упал на колени, умолял его выслушать, что-то лепетал о «секретном сотрудничестве», а затем загреб пятерней горстью земли, смешанной с кровью и мозгом его «таварищей», запихнул в рот и начал жевать.

— Но верите? Клянусь вам… Я готов сёмлю грызть!

— Она не твоя, — сказал Вовкулака.

Яша Гальперович так заелся постигнутой землей, размазав ее по всему писку, что мне стало мерзко. Несосветенная мара вылупила ко мне большие, словно куриные яйца, баньки, лепетала какую-то бессмыслицу, а потом ухватила меня за сапог и пришлась к нему своими окровавленными губами.

Я махнул ребятам, чтобы не медлили. А мои ребята поленились сделать это урочисто, свесив с крепкой ветви кругленькую петлю. Они нагнули молодую берёзу, привязали за шею Яшу Гальперовича его же паском почти к вершочку и отпустили. Гибкое деревце не выровнялось, лишень шарпнулось вверх и загорелось так, что Яша время от времени доставал ногами земли, но, метляя ими, только отталкивался вверх и болтался на бедной берегу, словно бы потороча.

Сожалею было оставлять в лесочке «пирса», однако ехать по битым путям нам не годилось, а для леса этот тарантас не подходил.

В лепшие времена он бы нам понадобился, чернолесский атаман Филипп Хмара такую машину когда-то запрягал лошадьми и катал девушек, но то же Облако, он даже выпускал собственные деньги в своей округе — ходили в его Цветной и по другим деревням только такие кредитки Временного правительства, на которых стояла печать-трезубая и подпись «Облако». Нам, серым, сейчас было не до того. Мы только забрали из машины ящик гранат «мильса», пулемет «шоша», взяли также ящик доброго вина с печеной поросятиной и паляницей. Разжились ещё на два новеньких парабеллума, три револьвера «штаер» и уже упомянут немецкий «кобольд», но эту игрушку трудно назвать трофеем, потому что она годилась разве что для дам и самоубийц. Меня больше порадовал планшет Гальперовича.

Ребята побросали мертвяков обратно в машину, даже Яшу Гальперовича отцепили из березы и положили туда, где взяли. Нацедив из бака бензина, облили трупы и выкатили «пирса» на дорогу — с огнём в лесочку не забавлялись, так как ещё покойный Василий Чучупака постановил давать по двадцать шомполей «на голое тело» каждому, кто погубит хотя бы одно дерево. Лишь здесь, на дороге, Вовкулака, закурив сигарочку, бросил спичку на мокрого Яшу.

— Обсохни, стерва!

Мы уже были даль, когда рванул бензобак и над «пирсом» закурил черный дым.

В планшете Гальперовича я нашел давно известную нам пожелтевшую «Ынструкцию агитаторам-коммунистам на Украине», которая, между прочим, мне очень нравилась. Как будто писал ее не Троцкий, а сам Симон Петлюра. Чего стоит была хотя бы вот такая правда-матушка:

«Вы должны умнёт, что коммуну, чрезвичайку, продовольственные отложения, комиссаров-евреев украинский крестьянин возненавидел к глубине души. В нем проснулся спавший сотни лет вольный дух запорожского казачества и гайдамаков. Это страшный дух, который кипит, бурлит, как Днепр на порогах, и заставляет украинцев творит чудеса храбросты. Это тот самый дух вольности, который дал им нечеловеческую силу в течении сотен лет вевают против своих угнетателей — поляков, русских, татар и турок…»

Но это была безобидная оговорка по сравнению с тем предписанием, что я нашел в планшете. Мне он ничего нового не открывал, однако нужен был казакам, которые, выморенные годами борьбы, измучены лесной жизнью, нет-нет да и подумывали об амнестии. Таких я научился распознавать издалека. Ожмурится человек, ходит, как припутень, не ест, не пьет, мир ему не мил. Я силой не держал никого, отпускал преломленных и отчаявшихся под три ветра. Запрещал только покидать отряд самовольно, без предупреждения, и брать с собой оружие — там, голуб, скажешь, что воевал косой. И если кого-нибудь выдашь, то знаешь сам: достанем и на том свете.

То предписание имело гриф «Совершено секретно»:

«Поддавшихся на амнистию бандитов нациалистической украши поначалу ни в ком случае не расстреливают и не брать под стражу, а в качестве набора привёл к работе в соворганах, в частичности в милии, использующих их в качестве агент, секретных сотенников, информаторов для оперативного представления оставшихся в лёссу банд и подполья. Амнистированных главарей немедленно отправят в Харьков якобы для дальнейшего признания и только там посколе допросов уничтожат».

Когда мы вернулись в Лебединский лес, я собрал казаков, прочитал вслух эту бумагу и передал ее шеренгой, чтобы каждый мог разглядеть своими глазами. Впрочем, все и так знали, что в большевистскую амнестию может поверить только дурак. Но измора и беспросветность борьбы делали свое.

Бумага повернулась ко мне, я сожмакал его, бросил под ноги и наступил сапогом. Потом сказал:

— Еще раз повторяю вам, что никому не буду защищать явиться на амнестию. Это частное дело каждого. И точно так же клянусь вам, что лично я буду оставаться в лесу до тех пор, пока со мной будет хоть один казак. А там, как Бог даст.