Нас зосталось шестеро. Бегу, Ладим, Неверующий Фома, Василинка, Ходя и я. Немного, но еще можно себя показать. Жаль, что нам не улыбалась даже погода. Такой дождливой осенью мы еще не знали. Моква уже въелась в печени: Плохо занимались дрова, плохо горели сельсоветы, дороги разгасли, патроны отсырели. Мы так обносились, что после вылазки из леса не во что были переодеться. Была еще «праздничная одиж», но мы ее берегли на особый выход. Сутужно было с провиантом. Лошади светили рёбрами.

А дождь лил и лил. Ладим каждый день, поднимая руки ладонями к небу, умолял Мокошу, чтобы та остановила потоп.

Неверующий Фома удивлялся, как можно верить богине-женщине.

Василинка жалулся, что не может в такую непогоду пойти «в найми».

Ходя сокрушался, что лопнула луговая охота. Звериная, как и птичество, так попряталась, будто ее никогда не водилось в лесу.

Ходя со скуки садился в углу землянки и мугикал свою жутко-монотонную мелодию, оту, что я впервые от него услышал на переговорах у Дыбенко и Кузякина.

Бегу давно уже не бегал, не суетился, и казалось, ему было все равно, что там на улице: дождь или камни с неба.

Я сушил голову, как быть дальше. Не хватало Вовкулаки. Так, как будто позад меня образовалась пустота — яма, в которую вот-вот оступишься. Как он умел раздрочить ребят до горячего дела! Как его будоражил запах московской крови…

До сих пор мучила совесть, что Гриц погиб по моей вине. Сколько ни говорил себе, что опасность подстерегала нас на каждом шагу, но ведь на Лящей хутор повел его я. Так легла карта.

Нужно было уберечь хоть тех казаков, что остались. А потом снова наступит весна, она подскажет, что делать дальше.

И вот после долгих уговоров мне удалось отправить домой Василинку. Все равно сейчас работы нет, сказал я ему, а после дождей придет зима, придется залегать в берлогу. Так что давай — садись на своего чалого, пока он не погубил подковы, и езжай домой; ты парень сообразительный, отбрешься; скажешь, нанимал. Я дал ему денег и поправил на Василинке шапку-кубанку, потому что она съехала ему на мокрые глаза.

— А на весну, если не возьмете, сам буду воевать, — шморгнул он носом.

— Авжеж…

Когда я обнял худеющего Василинку, мне показалось, что я почувствовал каждую его лодыжку. Мокошь добралась и до моих глаз.

Василинка простился с Ладымом, Бегу и Неверующим Хомой. Затем обнялся с Ходей. У Василинки упала с головы шапка. Он поднял её и надел на Ходю.

— Дарю.

Мы все вышли на дождь и молча смотрели вслед Василинке.

Ходя помахал ему шапкой.

Молчанку мы внесли и в землянку. Эта тишина была хуже ссоры.

Прошла еще неделя. Дожди падали и дальше, а моих казаков напоседала скука. Если бы то только скука. Тоска.

В коротких разговорах все чаще вспоминали тех, кто пошел на амнестию. Я говорил, что их уже нет живых. А если кто-то случайно уцелел, то охотится за нами. Может, когда-нибудь и встретимся.

Однажды Неверующий Фома упомянул Филиппа Хмару, у которого он воевал в двадцатом. Фома, конечно же, не верил, что Облако погиб. Ребята говорили, что, когда Филиппа тяжело ранило, они ночью занесли его к сестре в Цветную. Там он якобы умер, и его похоронили в огороде. Но не таким был атаман, чтобы умереть — Фома своими ушами слышал од цветнянских людей, что Облако выжил. Сменил свою внешность — высмалил брови, остриг ресницы, которые у Филиппа были длинные, как у девушки, еще там что-то сделал со своим лицом и отправился в Крым. Там теперь и живет под чужой фамилией. Говорят, будто Филипов.

Я знал, что это не так, да что спорить с Неверующим Хомой?

Он бы все равно не поверил. С одной стороны, это было хорошо, что об атамане слагались легенды, однако вымысел с Крымом мне не нравился. Такие басни сеяли сомнение в целесообразности дальнейшей борьбы. Да если он, это сомнение, у кого-то появилось, его уже не развеешь. Он придирается к человеку, как неизлечимая болезнь.

— Думаю, что он выбрался в Донбасс, — подыграл я Фоме. — Туда съезжается столько неверного люда, что потеряться там легче всего. Под землей искать не будут.

Понял ли Неверующий Фома, что я благословлял его в путь?

Вскоре я убедился, что сомнение — болезнь переходная.

Поехать с Хомой на Донбасс вызвался и Ладим. Вдвоем все-таки веселее.

— Может, и ты приставай к ним? — предложил я Бегу.

— А что я не видел на том Донбассе? — удивленно спросил он.

Я, грешный, обрадовался. Любил этого парнишку. Пусть еще немного побудет круг меня.

Печально было смотреть, как Неверующий Фома и Ладим собираются в путь. Ладим долго крутил в руках свою шапку, лечил на шлике крестики. Последнего вышил в конце августа, когда на ссыпном пункте «погладил» кольбой по головке непослушного продотрядовца. Неужели всё это? Крестики расплывались в очах Ладима, он не мог их сосчитать и вместо того, чтобы гордиться будто стыдился своей шапки. А как величаться по ней, когда даже нельзя забрать с собой?

В одну ночь Фома с Ладымом поехали в Сигнаевку и договорились, кому сбыть лошадей перед тем, как пойти на станцию и сесть на поезд в той же Сигнаевке. Потом они по очереди подстригали друг друга, брились, примеряли «выходное» наряд, тамируя какое-то глупое волнение (Ладим, как брился, дважды порезался). А на рассвете мы провели их почти до самой Сигнаевки. Попрощались в поле.

— Если там не понравится — возвращайтесь.

— Разве что на весну, — вздохнул Неверующий Фома.

Да я чувствовал, что мы больше не увидимся.

Как это ни странно, но после прощания наш понурый Бегу заметно ожил. Может, из-за того, что нас зосталось только трое, он вдруг как будто проснулся. На последнем пределе появляется новое дыхание. Бегу даже предложил перепинить под Сигнаевкой какой-нибудь поезд.

— Слушай, май совесть, — сказал я. — Дай людям на Донбасс доехать.

— Действительно, — согласился Бегу. — Тогда что?

— То есть?

— Давай где-нибудь заскочим, если уж на лошадях.

Еще и не развилось, когда мы подъехали к артельной масличной, которая стояла за деревней. Это было небольшое кирпичное здание, зоставшееся от барской экономии.

Я вежливо постучал в дверь, но никто не отозвался. Погрюкал сильнее — то же самое. Бегу, не выдержав, сажался кольбой в небольшое, зарешеченное знадвору окно. Задзеленчало стекло.

— Кто там? — послышался за дверью испуганный мужской голос.

— Свои, открывай! — приказал Бегу. — Или тебя, чтобы разбудит, надо вбросят в окно бомбу?

Мне нравилось, что Бижу берет на себя начинание. Он был решителен и по мере сердит.

Олейник приоткрыл дверь, мы с Бегу, оставив Ходю у лошадей, зашли. Я сказал, что мы не причиним никакого вреда, но не прочь перекусить и одолжить немного масла. Какое там масло, — простогнало во тьме, — дожди не дали собрать подсолнечник, все догнивает на пне, вон даже пресс сухой. Когда он засветил гасничку, я увидел, что это молодой, жилавый комнезамовец в полосатой нательной матроске.

На столе «черствела» недоеденный ужин — кусок ржаной хлебины, изрезанное сало, квашеная капуста и три пирога. Возле выпитой до половины литровой бутылки стояло две рюмки.

— Где второй? — спросил я, разираясь по углам.

— Кто?

— Твой почарковец.

Он тоже посмотрел на стол, увидел две рюмки и понял, что лучше не отбрехнуться. Да вместо испугаться — смутился.

— Там, — кивнул он на дверь, что вели в каморку. — Я дам вам все, что надо, только туда не заходите.

Здесь даже твердоголовый мужчина догадался бы, кто там прячется, но осторожность — превыше всего. Кивнув Бегу, чтобы он не сводил глаз с комнезамовца, я осторожно приоткрыл ту дверь.

Ну, конечно, — на тапчане сидела полураздетая девуля и, словно жалкая кошка, светила на меня всполошанными глазами.

Мне даже показалось, что ее губы в сметане. Но вместо того, чтобы застенчиво застегнуть пазуху, она обеими руками сжимала револьвер.

— Не подходи, потому что застрелю! — засычала девуля.

— Дурочка, — сказал я. — Вы сейчас продолжите, но эту игрушку лучше дай сюда.

Я подошел и забрал у нее револьвер.

— Ты такая храбрая. Наверное, комсомолка? — пряча трофейного бравнинга в карман чумарки, я вышел из «будуару».

Нам повезло: хотя «маковки» прессу действительно были сухими, зато в масличные коммунары, кроме комсомолок, еще дерли крупу.

Возле круподерни стояли мешки с совпадением. Я сказал Бегу, чтобы он вынес лантух ячменя лошадям (но не очень раскошеливался — перекормленный конь может упасть на ноги), а потом пусть зайдут сюда вместе с Ходей.

— Ты, коммуна, прости, но нам надо позавтракать.

Когда Бегу и Ходя зашли в масличное масло, я как раз нашел алюминиевую кварту. Пить рюмочками нам не было когда.

«Коммуна» удивленно уставился на Ходю.

— Что, косичка понравилась? — спросил я.

— Да нет… — он вон озадачился.

— А что?

— Этот… тоже за Украину? — спросил осторожно «коммуна».

— Тоже, — сказал я. — А ты разве нет?

— Я за трудовой народ.

— Видим, как вы трудитесь, — я показал глазами на «будуар». — Из-за того и пресс ваш сухой, и девка недовольна.

Интересно, что до олейника у меня злобы не было. Это был баран, который хотел только есть, пить и вместе со всей отарой лизать заслиненную сиську. И этот валах удивленно смотрел, как Ходя, надкусив пирожок с сыром, запихивает в рот сало и капусту. Но это еще не все. Подзавтракав и размягчив от «кварти», Ходя повёл по приплюснутому носу в сторону «будуару». Видимо, Бижу успел ему рассказать, кто там прячется. Или взял на обоняние?

Бегу вопросительно взглянул на меня.

— Имейте совесть, — сказал я. — Поехали!

Наши лошади подкрепились. Мы взяли еще мешок ячменя и два клумачка круп. Я поблагодарил «коммуни» за угощение и пожелал, чтобы его пресс был всегда смазан, как и «маковка» его любки. Ведь вполне возможно, что мы еще наведаемся…

Когда доезжали до леса, на улице внезапно посветлело.

Мы почувствовали, что произошло нечто необычное.

И вместе огляделись.

Сходило солнце.

* * *

В Лебединском лесу я обратился к ребятам так, как будто нас был целый отряд. Не люблю красноречия, но эти слова шли от сердца. Я сказал, нас осталось трое, однако тройка — это организация. Боевое звено партизан. Поэтому продолжим борьбу за Украину, за ее волю, за честь нашего оружия.

Бегу и Ходя прислонились плечом к плечу. Как будто стояли в шеренге.

Потом я велел собираться. Поедем в Холодный Яр. Туда, где спрятано наше боевое знамя. Взять с собой все, что сможем, а остальное спрятать.

— Кулимет, люс, люс, — Ходя тыкал пальцем себе в грудь, и я понял, что он напрашивается в пулеметчики. После Козуба к «люйса» был приставлен Ладим.

Я согласился. И мысленно поблагодарил Хода — пудовый «люйс» в походе был не большой радостью.

Дося не знала, встретит ли ещё когда-нибудь Чёрного Ворона, но выглядела его всегда. Она и в монастырь ушла, пусть Бог простит, через него. Не суждено было стать парой, думала Дося, так будет ему за сестру. Если выпадет такое счастье. А выпало больше.

Там… на берегу Пасхального озера…

Теперь надвигалась зима, а его не было слышно. Обещал подать весточку, когда придёт в Холодный Яр, но с тех пор — ни слуха ни духа. Дося ждала. Ждала и готовилась к зиме. Она знала, что такое повстанческая зима, и уже припасла два горшка смальца, кадибец меда, немного сала, слоик спирта, два теплых одеяла. Ховала все в таком месте, куда никто не доберется. Эта тайна больше всего радовала Досю. Тайна, которую ей открыл божий муж Варфоломей.

Она едва не умерла из страха, когда одной ночью он тихонько постучал в дверь кельи (теперь здесь Дося днем строчила на швейной машинке «Зингер»), вызвал ее на улицу, а затем повел к валу и почти силой затащил в старый погреб. То, что он показал, ошеломило Досю до онемения, хотя она слышала об этой таине не раз, слышала и верила в нее, но не думала, что все так близко.

Держа Досю за руку, Варфоломей завёл её щербатыми ступенями вниз и только тогда зажёг толстую восковую свечу. Огонёк осветил полуразваленное брюхо погреба с грудами глёя и углубинами в земляных стенах. В одной углубине открывалась нора высотой в треть человеческого роста.

— Там мир, — прохрипел Варфоломей, опустился на землю и пополз в нору.

Дося осталась в темноте ни жива ни мертва, да за волну увидела в пройме огонёк. Варфоломей свечой звал ее к себе.

Дося отважилась. Для праздной забавки Божий муж ее бы сюда не позвал. В этом было какое-то знамение. Она поползла на огонек свечи.

Нора всё шире и через два сажени вывела Досю в пещеру. При зыбком пламени свечи она увидела два узких ходника, и одним из них Варфоломей нагинцы двинулся дальше. Дося шла следом, ей казалось, что она вот-вот задохнётся, что это подземелье похоронит их здесь заживо. Впереди открылась пещера, похожая на землянку. Её стены и потолок были укреплены дубовыми брёвнами. Дося подумала, что на этом и кончилось подземное путешествие, да где там! Отсюда опять-таки открывалось два тесных ходника, и, когда Варфоломей пошел дальше, она вспомнила рассказы о том, что древние пещеры разветвляются здесь не только под монастырем. Они тянутся далеко под валами Холодного Яра, и один подземный ход ведет вплоть до Жаботина.

Дося едва успевала за Варфоломеем, который время от времени повторял только одно слово:

— Слеза! Слеза!

Они дошли до просторной пещеры, в которой свободно дышалось.

Недалечко журчащая вода. Этот круглый каменный грот когда-то представлял собой языческое капище — посередине даже уцелел обложенный камнями жертвенник. Варфоломей, склонившись над ним, зажёг пропитанное лоем пакля, которое вспыхнуло высоким пламенем и осветило мрачные глыбистые стены. Одной стеной ручьём спадала вода, сбегая к каминному жёлобу, где терялась в круглой горловине.

Глыба, из которой бил источник, напоминала высеченное в камне скорбное женское лицо, и Дося только здесь поняла, о чем говорил Варфоломей. Слеза…

Как будто угадывая ее мысль, он выбросил вперед костлявую руку, которая обнажилась из-под широкого рукава хламиды, и воскликнул хриплым голосом:

— Слеза Богородицы.

Так назывался этот источник.

* * *

Потом Дося и сама ходила по тем пещерам, потому что знала: Варфоломей открыл ей эту тайну не для того, чтобы удивить. Она так же боялась тесных лазов, на нее так же давило подземелье, но Дося, пересиливая жутковатый жут, раз добиравшийся до источника.

И хоть в стенах той пещеры открывалось еще два ходника, которые дышали на Досю тысячелетней таиной, она не ступила туда ни шага. Да когда будет надо, Дося вздужает страх и пройдет все рукава лабиринта, даже если они действительно ведут вплоть до Жаботина. А пока у нее другая забота — все сделать для того, чтобы в этой пещере можно было перезимовать.

Молбы какая зверина, на зиму стягивающая к своей норе поживок и все, чем можно согреться, так Дося сносила в пещеру всякое добро. И как та зверина, она готова была перегрызть глотку тому, кто подглядит ее сокровенный соховок.

Одной ночью, взяв котомку муки, Дося тихонько вышла на улицу и снова подалась к погребу, что истуканов у вала.

Ночь была темная и холодная, после затяжных дождей низкие облака уже дышали снегом. Вняв темноте, Дося взялась за дверь погреба, как вдруг почувствовала, что у вала она не сама.

Сначала подумала: может, так вездесущий Варфоломей шатается здесь по ночам? Да потом сказала себе: нет. Холодное сквознячок войнул вне спины в Дохе. Так дышит опасность. Она вскользь отпрянула от двери погреба, хотя это уже ничего не меняло.

Если лихой глаз заприметил Досю, тогда всё пропало.

Она отбросила на плечи клобук, чтобы лучше прислушиваться.

Нигде ни звука. Оцепенев, Дося так вслушивалась в тишину, что у нее начало звенеть в ушах. Она убеждала себя, что то страх внушил подозрение, что здесь кроме нее никого нет, но и дальше не могла сдвинуться с места. И тут опять услышала, как оно дышит. То дыхание приближалось.

Дося прижала к груди котомку с мукой, чтобы не так было слышно, как гупает ее сердце. Совсем близко вынырнула цибата фигура монахини, и Дося даже в темноте узнала «сестру Ольгу». О рябой сексотке её предупредил ещё Ворон, хотя Дося и сама приглядывалась к ней. Крепкая, дебела, она притворялась причинной и часто «блудила» лесом. Вот и теперь среди ночи приблудила в погреб.

Какое-то время они напряженно всматривались друг в друга, зная, что на этой тропе им уже не разминуться.

Но Дося сказала приветливо:

— А посмотри-ка, сестра, что я нашла.

Расшморгнув завязку, она показала «сестре Ольге» котомку и, когда та наклонилась, швырнула ей межи глаза горсть муки. Нышпорка отшатнулась, заслонив лицо руками, и в следующее мгновение Дося вгатила её ногой в живот. «Сестра Ольга» перевернулась навзнак, та быстро вскочила на уровне. Пытая мукой, похожая на поторочу, она выхватила из-под рясы револьвер. Дося не любила револьверов. Грушковская казачка Дося Апилат любила саблю. Растерявшись, она заточилась и уперлась спиной в дверь погреба.

Господи, вот так по-глупому попасться! Вот так глупо погибнуть вместе со своей тайной. И от кого! От руки какой-то плевки.

«Сестра Ольга» подошла ближе, но расстояние держала осмотрительно.

— Падиме руки! И не двагайся, а то я сделаю тёбе ещьо адную дирку!

В ночной тишине её басовитый голос мог разбудить и мёртвого.

Из поддашья погреба неожиданно вылетел черный ворон. Залопотив крыльями над «сестрой Ольгой», он полетел себе дальше, но в тот миг хватило, чтобы Дося прыгнула. Она с такой силой зацедила «сестре Ольге» кулаком в голову, что сексотка полетела в одну сторону, а револьвер во вторую. Дося не любила револьверов, Дося любила саблю, которая никогда не давала осечки. Поэтому она даже не взглянула, куда залетела та цацка, и подскочила в сексотку, которая уже сводилась на ноги. Дося долбонула её в челюсть, однако, падая, «сестра Ольга» ухватилась за Досину рясу и они обе полетели на землю. Так и катились, оказываясь сверху то одна, то вторая, пока не остановились под валом. В это мгновение Дося как раз «оседлала» сексотку и, размахнувшись так, как будто в руке была сабля, рубонула ее по глотке.

Под ребром ладони громко и вкусно кавкнуло.

— Бывай, — сказала Дося. — И больше не блуди.

Труп она затащила за вал и там во рву присыпала землей.

Возле погреба нашла револьвер, подобрала котомку с мукой.

Той ночью Дося под землю уже не спускалась.