Почти триста лет прожил черный ворон на белом свете, а такой мокрой осени не помнил. От середины сентября как задощило, то уже два месяца не было ни тепла, ни солнца. И хоть ворон умел прятаться от непогоды, но и там — в пещерках, дуплах или в поддашье старого погреба, как вот теперь, — его перья натягивались сыростью до костей. Достигло везде — и над Холодным Яром, и над Ирдынскими болотами, и над Лебединским лесом. Еще хорошо, что вода выгнала из нор и потопила лесных мышей, а то ворон умер бы от голода. Он и так стал худой, как болотный журавль, или, может, как отой мужьяна в черной хламиде, слоняющейся этими краями неведь из каких времен. Ворону порой даже казалось, что он знает Варфоломея двести лет, но ведь люди не живут так долго. Не живут и никогда не будут жить, — почему-то злорадно подумал ворон, хотя имел доброе и чуткое сердце. Через то и прожил оно сколько — редко какая ворона дотягивает до такого возраста, хотя ей и отведено триста лет. Впрочем, и год, и сто, и триста пролетают, как один день, — лямкал себе дальше ворон, сидя под замшелым дашком монастырского погреба, в который уже давно никто не заходил. А чего заходить? Старезный погреб мог обвалиться в любое время. Ничего не имеет вечного.

Даже Свято-Троицкая церковь горела и падала на его глазах не раз, ворон ее помнит еще деревянной с голубыми куполами в серебряных зорях (как взглянешь было на нее сверху ночью, то такое, словно небо лежит под тобою), а это лет сто уже прошло, как перестроили ее в каменную, да и то была завалилась, возводили заново, потому что все, что не есть, преходяще, будь ты камень, ворона или звезда на небе. Вечна только сама вечность.

А этот погреб, стоявший у вала, был гораздо старее обеих монастырских церквей, поэтому свое уже оджил. Удивительно, как он до сих пор не завалился.

Ворон не поверил своему единственному выводящему глазу, когда вдруг из ночи всплыла тёмная фигура и подкралась к двери погреба. От неожиданности он едва не трепнул крыльями, но сдержался. Выскнули дверь — и в погреб проскользнула монахиня.