Гоп-а! Вот они, дорогие мои, вышли, наконец, навстречу, потому что я уже стал потерепать, что здешние леса и правда необитаемы. Это произошло на четвертый день нашего путешествия, когда мы доезжали до Копайгорода.

Перед тем еще переехали дотла выжженная деревня, в которой здесь и там стримели обгоревшие комыны, чернели обугленные лежаки — жуткие призраки бывших осель. Это был почерк ордынцев, типичный знак их мести за неповиновение. Местные большевистские вылупки как ни порывались к террору, но деревень не выжигали. Довкола стоял дух мертвой пустоши, не слышно было даже собак, да вот возле одного бурдея мы увидели старичка с малолетним мальчиком.

— Здоровые были, дедушка! — я потащил за вожжи, спиняя лошадей. — Что это за пожар такой страшный прокатился по вашей деревне?

Старик посмотрел на меня с упреком и недоверием.

— Разве вы не слышали, начальник? Детки, сироты наши, что отцы их выстрелены, голодные пекли картошку в костре да и зажгли деревню. — Он обнял мальчишку за плечи и прихлопнул к себе. — Детки, начальнику…

Именно горе шутило устами старика, который перед красным начальником не посмел назвать зачинщиков беды.

Тина достала из сумки хлебину, кусок сала и протянула малому. Он спрятался за деда.

— Бери, не стесняйся.

— Пусть лучше я возьму, дочь, — сказал старичок. — Не надо ему приучаться к подаянию.

С тяжелым сердцем мы двинулись дальше, а старик еще долго стоял на пути, глядя нам вслед. Одной рукой он приделывал к себе мальчишку, а второй прижимал к груди хлебину.

За деревней взбирался смешанный лес, который хватал за глаза горячими красками осени. Только кое-где еще просматривала дубовая прозелень, а то все ряхтело воском и золотом, красно горели яворы вперемешку с лиловыми облачками дикого хмеля, край дороги синели чагари доспелого терна. Да мы еще не успели полюбоваться тем разноцветьем, как — гоп-а! — наперерез выгулькнуло три всадника, трое братьев-партизанов, а ты, чудный мужск, сокрушался, что они перевелись в оцих краях. Теперь вот имеешь, объясни им, что ты не гаспид рогатый. Но ведь молодцы, наскакивают тройками, будто у них тут за атамана Ларион Загородний, который часто делил свой отряд на тройки, потому что именно так удобнее всего маневрировать и нападать врасплох на советских активистов и прочую большевистскую мерзость, прежде всего ту, которая осмеливается пожимать своего паскудного носа в лес, как вот этот твердоголовый военком Иван Степанович Семенов. Тпр-р-р-у, приехали.

Ах, молодцы! Один из них встал перед нашими лошадьми — дальше ни руш, а двое моментально оказались по обе стороны повозки, настолько, чертёнки, определённые себя, что даже не взяли меня на прицел — видели хорошо, что я не дернулся к кобуре. Подъехавший вправо был самый настоящий викинг — рыжая, как огонь, борода, как будто тоже подожженная осенней, такая же рыжая шапка с черным шликом и укороченная выше колен шинеля (чтобы не путаться в полах). На правом рукаве я увидел старшинский знак нашей армии — квадрат из синего сукна накос пересекала желтая ленточка, посередине блистал вышитый сухослеткой герб-трезубец и — три заглавные буквы «У. Ќ. Р.». Но сильнее всего поражали глаза этого викинга-волыняки — таких густо-синих глаз я еще не видел. Да вместо того, чтобы улыбнуться дружески, они смотрели на меня злорадно (браво, атаман, браво!) и даже глумливо (дай я тебя обниму, господин-брат!).

— Куда, с чем и по что? — спросил волыняка. — Разве ты не читал моего объявления, что атаман Сорвиголова вернулся из отпуска и приступил к своим обязанностям?

— Нет, не читал. Потому что еду издалека.

— А то видел? — показал он нагайкой в сторону сожженной деревни.

— Видал.

— И что бы ты на моем месте сделал после этого с красным комиссаром?

— Убил бы. Но я не красный комиссар. Я такой же, как и ты, господин атаман. Разве тебе никогда не приходилось переодеваться в их кусок?

Злорадство в его синих глазах притухло, вместо этого он посмотрел на меня с подозрением.

— Что не москаль — вижу, а кому служишь — не знаю. Чем докажешь, что ты наш, а не их?

— Только одним: если ты меня убьешь, я отнесусь к этому с пониманием. Как на то пошло, ты будешь не первым, кому пришлось стрелять в своих.

— А вы приглянитесь хорошо! — вмешалась в наш разговор Тина. — Разве же не видно, что он только что сбрил бороду?

Она у него была длиннее, чем ваша. Я, правда, немного затеняла ему щеки.

Зирвиголова задержал свой взгляд на Тени, на какую-то волну синева в его глазах потеплела, однако улыбка получилась кривой.

— Я, панянко, давно это заметил, — сказал он. — Но комиссары тоже носят бороды. Мне нужны более серьезные доказательства.

— Вон он, наше самое серьезное доказательство, — показал я на пеленание, в котором лежал Ярко. — Это сын погибшего атамана Веремия, и мне нужно переправить его за Збруч. Если ты меня убьешь, то должен взять эту задачу на себя.

— Какого-какого атамана? — спросил всадник, стоявший по вторую сторону телеги.

— Веремия, — повторил я, обернувшись к нему.

Понурый гайдамака с подклювленным оспой лицом смотрел на меня значительно приветливее, чем синеглазый Сорвиголова.

— Не того ли Веремия, что служил гармашем у полковника Алмазова?

— Может, и того, — пожал я плечами. — Разве сейчас это имеет значение?

— Имеет! — сказал гайдамака. — Чего же не имеет, если мы с Веремием вместе воевали у полковника Алмазова. Он, тот Веремияка, сам мог волочить горную пушку, как игрушку. Такой был дужак.

— Тогда это он. Потому что и наш Веремий мог и быкая поднять, и рельс со шпал голиручей подвесить, и кому хоть голову оторвать, — посмотрел я на Сорвиголову.

— Говоришь, он погиб? — переспросил оспомистый.

— Погиб или не погиб, а пропал без вести, и уже год, как его не слышно. Женщину расстреляли, зостался сынок-колосок, которого атаман не успел и увидеть, — показал я глазами на пеленание.

Висповатый подъехал вплотную к телеге, наклонился над кубельцем, где лежал закушканный Ярко, и отклонил рожок одеяла, прикрывавшего лицо ребенка. На подзёбанном лице гайдамаки вырисовалась такая изумлённая, такая тёплая улыбка, как будто наша вымощенная соломой повозка была вифлеемскими яслями, где только что родилось детка. Искреннее зачудывание затрепотело на пошёрхших губах оспоренного, они, те его разволнованные губы, непослушно, медленно вытянулись в трубочку, и он зачмокал к ребёнку, как к лошадке.

И чудо — вместо того, чтобы испугаться этой подзёганной оспой физиономии, Ярко тоже заулыбался, показывая оспоренному два передних молочных зубчика, но тот угледел что-то такое, от чего его удивление вырвалось наружу радостным возгласом: И чудо 2:1.

— Выкапанный Веремий! ей-бо! Даже складочка на переносице его, и ямочка на подбородке.

Атаман Зирвиголова и себе подъехал ближе к телеге, выпял на Ярка свои налитые синькой очиская, как будто он тоже знал Веремия и хотел убедиться, не лгут ли ему.

— Ты уверен?

— Побей меня коцюба, если ошибаюсь, — висповатый перекрестился и прикрыл лицо ребенка рожком одеяла. — Разве не видишь? Такое малое, а хотя бы тебе писнуло. Козарлюга!

— Хорошо, — сказал Сорвиголова. — Счастливой дороги! Но в дальнейшем считайте — не каждый из нас воевал у полковника Алмазова.

Тот, что стоял перед нашими лошадьми, отъехал в сторону, и я трепнул вожжами: но-о-о!

— А сам я скоро вернусь! — окликнул к казакам. — Работы по завязке!

— Может, что-нибудь услышишь о нашей армии, то свистни! — крикнул вдогонку Сорвиголова. — А как ни — не вешай нос.

На сердце стало легче — и в этих краях не все еще изгибло. Пусть по лесам, но живут еще островки нашего запольного государства, где гуляют ребята с трезубцами на рукавах. Нас зосталось мало, очень мало, да даже вот этот младенец уже на первой своей дороге не смог разминуться с товарищем своего отца. Так что должны держаться, должны стоять до последнего. Кто сможет…

Кто способен. До тех пор, пока хватит сил.

Я оглянулся, однако на лесной дороге уже никого не было.

Мне казалось, что я не успел сказать этим ребятам что-то очень важное. В Что? Сам не знаю, но я должен был им сказать это.