Своих менее опытных коллег я категорически предупреждаю — не приведи вам Господи когда-нибудь лечить коронованных особ! Мне как-то довелось выхаживать одного короля, и поверите ли, до сих пор как вспомнишь, дрожь пробирает! Правда, все его королевство было чуть больше приличной больницы, на придворных балах у него танцевали отнюдь не менуэты, а ритуальные пляски, да и его фаворитки вставляли себе страусовые перья вовсе не в прическу, а в другое место. Но в остальном король был самый натуральный, и наше правительство в тот момент как раз заигрывало с ним по каким-то высокополитическим соображениям. Поэтому и от нас потребовали окружить его максимальной заботой и вниманием.

Поступил он к нам со сложным диагнозом. Во-первых, застарелый сифилис и хронический алкоголизм, что считается чуть ли не обязательной принадлежностью у любого уважающего себя представителя тамошних династий. А во-вторых, язва желудка, которую ему сделал копьем соперник в борьбе за трон. Капризным он оказался до ужаса. Еду нашу больничную отверг сразу же. Ему, видишь ли, мясца свеженького подавай, а по случаю болезненного состояния вообще человечинки хотелось. Ну да с этой проблемой мы, правда, довольно легко справились. Все же больница есть больница. То аппендицит удаляем, то выкидыш у кого-нибудь, то ампутация. Кое-как получилось составить приемлемую диету для его величества. Куда труднее пришлось с его сексуальными претензиями. Очень уж его халаты на медсестрах раздражали. Там ведь климат-то отличается от европейского, под халат особо много не наденешь. Если и нацепят иногда какое-нибудь бельишко, то все равно их женское естество с потом и запахами тотчас наружу выходит. А нюх-то у его величества природный, африканский, у него от этих запахов аж ноздри раздуваются. И глазенки так и шастают, где и что из-под халата мелькнет. Но невозможность все толком разглядеть его просто в неистовство приводила. И настойчиво требовал, чтобы они вокруг него безо всяких халатов прыгали — стесняться, мол, тут белым дамам нечего, потому что у него при дворе все так ходят.

Я думал хоть как-то отвлечь его, дал ему несколько рентгеновских снимков — разглядывай, сколько влезет, здесь-то уж точно безо всяких покровов. Но вышло еще хуже. Для него ведь увидеть то, что под кожей, оказалось все равно, что европейцу увидеть скрытое под одеждой. От созерцания подобной степени наготы его величество настолько перевозбудился, что мне пришлось дежурным сестрам специальные гипсовые бандажи сооружать наподобие поясов верности. Чтобы, значит, король не залез к ним куда не надо, покуда они с ним возятся. И ведь в анатомии разбирался, троглодит окаянный! Когда принялся потом клянчить еще рентгеновские снимки, отдал я ему целую пачку, все ненужные. Так он по костям быстренько сориентировался, и больше половины обратно возвращает: “Не-ет, это дядя! Ты мне девочка давай!” В конце концов, плюнул я и из своей коллекции перенес к нему в палату негритянский женский скелет. Так сказать, для персонального пользования.

С любыми процедурами тоже была морока еще та! Лекарства принимать — ни в какую, пока кто-нибудь при нем не попробует. Боялся, что его соперник или наследники подкупят персонал и отравят. А когда уколы назначили, и сестра к нему со шприцами явилась, принялся доказывать, что не она его, а он ее колоть должен, потому что он такой способ любви больше любит. Но здесь уж сами сестры выход нашли. Пообещали, что за каждый укол будут ампулки пустые отдавать, пузырьки старые, иголки затупившиеся. И клюнул от жадности. Зато дальнейшее лечение в сплошной базар превратилось. Начал и за все прочие процедуры плату требовать — и на постановку градусника таксу установил, и на перевязки, и на взвешивание. А уж если анализы сдавать — за каждый грамм своего дерьма или мочи с таким упорством торговался, словно остатки собственного королевства на огненную воду менял. А вот клизмы ему чрезвычайно понравились. Сказал, что белые очень хороший способ любви изобрели, и жаль, что он об этом способе раньше не знал, потому как еще ни разу не получал столь высокого удовлетворения. В общем, тут уже другая песня пошла — взбунтовался, чтоб ему каждый день клизмы назначали. Ну да и я, не будь дурак, сообразил — начал другие процедуры ему в качестве платы за клизмы прописывать. Так сказать, в нагрузку. А то почти вся больничная свалка уже успела в его палату переместиться.

Когда его величество в ходячие перевели, с ним вообще сладу не стало. В жилах-то, как-никак, кровь прирожденных охотников, хоть и подпорченная придворными излишествами. Может, у них там, в саваннах, подобные изъяны и сказались бы, но у нас в больнице ему равных не было. И проскользнет неслышно, как тень, и в такую щель спрячется, где, казалось бы, и кошке не угнездиться. Где только его ни обнаруживали и из каких только засад ни выуживали! И из шкафчика инструментального в гинекологическом кабинете, и из женского туалета, и из душевой, и из комнат сестер и санитарок! Строго говоря, была в его похождениях и положительная сторона — как только исчезнет очередной раз, то прежде, чем искать, можно было его палату перерыть и вернуть на место все вещи, которые он успел по больнице спереть. Но с другой стороны, медсестер он довел до полного нервного кризиса. Он им начал уже повсюду мерещиться, вездесущим казаться. До того дошли, что даже наших родных больничных крыс пугаться начали. Зашебуршит ночью крыса под кроватью, и издергавшаяся сестра с жутким визгом вскакивает. Чудится ей, что там его величество притаился.

Правда, дисциплина среди женского медперсонала заметно повысилась. Начнешь иногда рассуждать, как бы между делом, кого бы с его величеством в родные саванны откомандировать, когда на амбулаторное лечение его выпишем — и сразу все как шелковые становятся, ни единого словечка поперек не услышишь, ни одна со своими мнениями больше не лезет, и любая за самую грязную работу хватается без малейшего понукания. Но беда в том, что и выписать-то его никак не удавалось. Раз за разом обратно в реанимацию возвращался. То откачивали после алкогольного отравления, когда он в мой кабинет забрался и банки опустошил с коллекцией заспиртованных лягушек, употребив самих земноводных в качестве закуски. То с крыши сверзился, пытаясь оттуда в окна женского отделения подглядывать. То в замочную скважину увидал нечто до такой степени интересное, что подавился фамильными драгоценностями, которые во избежание хищений предпочитал за щекой хранить.

Вот так и выхаживали его величество снова и снова, так и возились с ним, борясь за его жизнь венценосную. И все же спасти его так и не смогли. Медицина тут оказалась бессильной. Особенно после того, как он все запасы мышьяка у меня вылакал. Решил, баобаб строеросовый, что если я мышьячные растворы подальше в шкаф убираю, то это уж точно на спирту. Так что нам же за него еще и отписываться пришлось, со всякими правительственными инстанциями объясняться. С тех самых пор я и не устаю повторять своим коллегам: остерегайтесь, как огня, коронованных пациентов! Хлопот с ними не оберешься.