На следующее утро ситуация ничуть не лучше прежнего: опухшая лодыжка по-прежнему выглядит скверно, ни малейших признаков улучшения, и любая попытка опереться на ногу вызывает адскую боль, а это означает, что на мои передвижения уходит в три раза больше времени, чем обычно. Зато Лора демонстративно берется за хозяйство – то есть покидает гостиную, не предложив мне помощь. Похоже, мама сегодня в ударе. Она нарочно гремит посудой, когда я пытаюсь прослушать сообщение на автоответчике, и презрительно фыркает, складывая тарелки и чашки в сушилку. Лора, моющая посуду ранним солнечным утром, – зрелище само по себе невероятное.
– Мам, если ты не против, я бы немного поработала.
По какой-то причине просьба выводит ее из себя.
– Поработала? – взрывается Лора. – Интересно, над чем?
– Над моей историей.
– Над твоей историей? – Она складывает руки на груди и впивается в меня пристальным взглядом.
Я устроилась на шатком табурете возле кухонной стойки, костыль стоит рядом, прислоненный к столу, больная нога лежит на сиденье стула, тоже весьма хлипкого, – больше на кухне сидеть не на чем. Лора нависает надо мной живым олицетворением материнской власти, и у меня нет ни единого шанса вскочить и выбежать из дома, саданув дверью.
– Разве ты недостаточно наработалась? Что еще должно случиться, чтобы ты бросила уже наконец эти дурацкие раскопки? Мало того что ты сломала лодыжку, хочешь еще и шею свернуть?
– Лодыжка у меня не сломана…
– Я с самого начала считала это расследование плохой идеей, – не унимается мать, – а теперь вижу, что оно просто опасно.
– Послушай, в чем опасность? На меня же никто не нападал. Я была в лесу, одна. Испугалась. Случайно оступилась и ударилась головой…
– Однако местные любители страшилок придерживаются иного мнения, – кипятится Лора. – Они думают, что в лесу таится опасность. Неспроста же ходят старые сказки о ведьмах, бегающих на четвереньках в зверином обличье. – Мать хмурится. Гнев искажает ее черты, сейчас она выглядит старше своих лет. – Люди действительно верят, что ты повстречалась с ведьмой и тебя оставили в живых только для того, чтобы ты рассказала об увиденном.
Я вздыхаю и спрашиваю:
– Хоть одна из этих историй основана на фактах?
– Сама скажи, – кривится мать. – Ты ведь стала местной знаменитостью: героиня новой городской легенды.
– Лично мне никакие ведьмы в лесу не попадались, – уклончиво отвечаю я.
– У этих кумушек хватает наглости явиться сюда и лезть со своими рассказами, – возмущается Лора. – Прежде никому не было до нас дела. Когда моя мать умерла от цирроза, ни одна из них…
И она пускается в долгое и подробное перечисление старых обид. Повествование, от которого я была избавлена последние годы, и не скажу, что соскучилась по нему. Как правило, матери требуется полбутылки какого-нибудь дешевого пойла, чтобы дойти до стадии жалоб и проклятий.
– А я рада, что они явились со своими рассказами, – перебиваю я. – Эта информация должна была бы оказаться в деле о пропавшей девочке сорок лет назад.
– В таком случае, может, расследованием стоит заняться полиции?
– Но полиция им не занималась, – замечаю я. – А теперь, если не возражаешь, я хотела бы продолжить. Мне нужно обработать собранные сведения и передать их Фрэнку.
Лора хохочет. Это горький, нехороший смех.
– Он сказал, что передаст материалы в Службу безопасности, – добавляю я, понимая, что говорю лишнее, словно оправдываюсь.
– Можно подумать, им там не наплевать.
После недавнего разговора с чиновником Службы безопасности я вынуждена признать, что в словах Лоры есть доля правды. Я не нахожусь с ответом, и мать воспринимает молчание как поощрение продолжать нападки на мой план в целом.
– И вообще, почему тебя так волнует история Мишель? С каких это пор ты заделалась поборницей прав бедных детишек? По большому счету тебе плевать на девочку. Плевать, как и два года назад, когда ты явилась в город.
– Почему ты так говоришь? – Я досадливо морщусь.
– Да потому что это очевидно! – с ликованием восклицает мать. Глаза у нее загораются сердитым блеском, губы подрагивают, как обычно бывает, когда она готовится сказать что-то обидное. – Как думаешь, почему никто не захотел разговаривать с тобой? Потому что люди действительно верили, будто Мишель до сих пор рыскает по лесу в поисках детей, которых можно утащить в чащу? Брось, Стефани. Жители нашего города, конечно, не блещут умом, но они не совсем тупые. Никто не захотел разговаривать с тобой, потому что ты вернулась после более чем десятилетнего отсутствия и вела себя так, словно оказала нам огромную честь своим визитом. Остановилась в гостинице и даже не соизволила позвонить матери. Думаешь, люди ничего не заметили? Очень даже заметили.
Я чувствую, как жар приливает к щекам.
– И все прекрасно понимали: тебе нет до Мишель никакого дела. Да и с какой стати тебе беспокоиться о судьбе девочки, жившей в этом городе еще до твоего рождения, если ты презираешь даже тех, с кем выросла? Думаешь, мы здесь деревенщины неотесанные, а ты крутая городская девчонка? Представь, Стефани, жителям Марли известно, что такое подкаст. И они знали, что ты лишь стремишься использовать нас в своих целях. Вот почему никто не пожелал отвечать на твои вопросы.
– Зато сейчас они очень даже хотят разговаривать со мной, – вставляю я.
– Да ничего удивительного, – пожимает плечами Лора. – Тайна перестала быть тайной. Теперь из истории о пропавшей девочке не выжмешь ничего путного. Никакого подкаста, верно? Ты ведь не разгадала главную загадку, и никто не разгадал. Просто случилось наводнение, и вот она, Мишель Фортье, получите. Но, конечно, этим болтливым сукам неймется, из кожи вон лезут, лишь бы доказать, что все было иначе. И понеслось: тут тебе и сатанинские жертвоприношения, и одержимость, и ведьмы в лесной чаще. Ты сама-то хоть слышишь, насколько нелепо звучат их байки?
Должна признать, что Лора права. Россказни действительно нелепые. Но именно поэтому они идеально подойдут для моей аудитории: мрачные подробности запутанной истории, которые трудно доказать, но и опровергнуть невозможно.
Поэтому я, само собой, занимаю оборонительную позицию.
– Мам, – говорю я, – свидетельства не такие уж и нелепые, их даже слухами не назовешь. А вдруг найденное в стене тело принадлежит ребенку, которого Мишель заманила в лес и убила? Надо хотя бы установить личность жертвы, прежде чем делать выводы…
– Ты что, совсем рехнулась? – взрывается Лора. – Весь город с катушек слетел.
Внезапная вспышка выглядит странно, мать дрожит всем телом, глаза у нее блестят, но это уже не прежний сердитый огонек, а скорее настоящие слезы.
– Ладно, вы решили начисто отказаться от здравого смысла, – голос Лоры взлетает почти до крика, – но неужели в вас нет ни капли сострадания?! В то время Мишель Фортье едва исполнилось девять. Да, она была трудной девочкой. Но вы готовы обвинить ее бог знает в чем, не имея на то ни малейших оснований. Поймите же, наконец: Мишель – жертва!
Я сижу потрясенная. Лицо у меня пылает. Я понятия не имела, что Лора способна на такие бурные чувства. Черт, я даже ни разу не слышала, чтобы мать произносила столько связных предложений кряду.
– Ма-ам, – тяну я.
– Хватит мамкать! – рявкает Лора. – Тебе в большом городе совсем мозги отшибло? Что угодно готова болтать ради капельки внимания, ради пятнадцати минут славы. Подумай головой, Стефани. Спроси себя, какую репутацию ты стремишься заработать: человека, который сделал себе имя на несчастье других? По-твоему, такое обойдется без последствий?
Мать смотрит на меня сверху вниз. Глаза у нее сделались темные, злые и грустные. В голове у меня роится целая куча аргументов, ведь существует немало популярных программ, занимающихся расследованиями подобного рода: подкаст «Серия», документальный сериал «Неразгаданные тайны» и даже еженедельное шоу «Мое любимое убийство». Мне хочется сказать, что не я первая это придумала и что разбирать старые криминальные истории очень даже хорошо и правильно, но слова не идут с языка. Я молчу.
Да, это хорошо и правильно. Иногда такие расследования даже помогали раскрыть преступление. Но я приехала сюда вовсе не за этим: не ради справедливости, которая должна восторжествовать, и не ради самой Мишель Фортье. Я думала о том, как вернуть утраченные позиции и показать им всем – показать что? Что я лучше остальных?
Но ведь лично мне это и так известно, верно?
А если нет, кому и что я доказываю? Чье мнение меня настолько волнует: Лоры? Люка и Кэт?
Между тем на моей прежней работе действительно всем на всё плевать. Плевать и на меня, и уж тем более на девятилетнюю девочку из провинциального городка, пропавшую сорок лет назад. Я была прямо-таки ходячим воплощением поговорки «незаменимых нет», потому-то и зациклилась на загадке исчезновения Мишель. Ведь у меня была личная связь, пусть и крайне зыбкая, с теми краями и с той историей, которую эти скучающие избалованные люди могли счесть занимательной. И я решила долбить эту тему, чтобы они не вздумали избавиться от меня, взяв на мое место очередного бездельника из своих университетских приятелей. Что в конечном итоге и произошло.
И самое ужасное – все мои усилия оказались напрасны. То, что я выбралась из Марли и что получила диплом, работая на двух работах, тоже ничего не значило. Какими бы навыками и талантами я, как мне казалось, ни обладала, их не хватило, чтобы произвести впечатление на окружающих. Я была исключительной личностью лишь в собственных глазах.
Полагаю, именно этим Лора и пытается ткнуть мне в физиономию теперь, когда от желающих дать интервью нет отбоя и я переживаю редкий момент триумфа.
У меня невольно сжимаются кулаки.
– Все лучше, чем пропивать мозги в этом дерьмовом городишке, – огрызаюсь я. – Или что, по-твоему, называется репутацией? Считаешь, мне следовало остаться и прозябать здесь, сидеть целыми днями на заднем крыльце с сигаретой и банкой пива или таскаться по барам в надежде подцепить такого же местного лузера? – «Остаться здесь с Люком», – мелькает в голове мысль, которую я изо всех сил стараюсь отогнать и засунуть в самый дальний уголок сознания. – Ничего не добиться, ни к чему не стремиться, только тупо смотреть, как созревает очередной урожай сои? Никаких рисков, но зато и никаких, как ты выражаешься, последствий, верно?
Лора поджимает губы, отчего характерные «морщинки курильщицы» над верхней губой становятся заметнее.
– Вы, местные, – ору я, смутно осознавая, что окончательно теряю самообладание и злость захлестывает меня с головой, – вы достойны участи неудачников! И мне не стыдно наживаться на ваших бедах, потому что вы заслужили такое к себе отношение. Никто не заставлял вас становиться жалкими и убогими, вы сами сделали выбор!
Я ожидаю, что мать сейчас набросится на меня или придет в ярость и швырнет чем-нибудь тяжелым. Но вместо этого Лора молчит. Она стоит так несколько секунд, затем разворачивается и молча направляется к двери. Возле порога валяется пара туфель, мать засовывает в них ноги, сдергивает с вешалки плащ и накидывает его прямо поверх пижамной кофты.
– Куда ты идешь? – спрашиваю я, чувствуя себя пришибленной: голос звучит сипло, а фраза выходит по-детски жалобной.
Лора не отвечает. Она захлопывает за собой дверь, а через мгновение до меня доносится звук работающего двигателя: машина срывается с места и катится по дорожке, выплевывая из-под колес гравий. Еще миг – и становится тихо. Лора уехала.
Дом погружается в виноватое молчание. Без матери, чье присутствие в этом тесном пространстве всегда так заметно, гостиная странным образом кажется намного больше. Слышно, как капает кран на кухне. Часы на стене громко тикают. Привычные звуки, которые сводят с ума.
Превосходно. Просто замечательно.
Включенный ноутбук стоит на столе – молчаливый свидетель пронесшейся бури. Мысль о том, чтобы возобновить так называемую работу, отдает горечью. Но я из чистого упрямства прогоняю непрошеное чувство и продолжаю сердито клацать мышкой, копируя собранные материалы на флешку. Теперь нужно доставить ее в участок Фрэнку. Вот только машина Лоры исчезла, как и сама Лора.
Я со стоном поднимаюсь с табурета, едва не опрокинув его. Черт тебя подери, мама. Костыль с грохотом падает на пол. Я поднимаю его и ковыляю к телефону.
Проклятье, кому же позвонить? Через щелку в жалюзи я смотрю на улицу – ни души. Поделившись своими ценными фактами, все мои надежные свидетели разъехались: кто домой, кто в церковь, а кто-то отправился на ланч с друзьями, чтобы там снова и снова мусолить чудовищные подробности старых историй, заедая их тостами с консервированными бобами. Вряд ли кто-нибудь из них согласился бы поиграть в таксиста и целый день возить меня по городу. Слишком много чести.
Разочарованная, я поворачиваюсь к телефону. Огонек автоответчика яростно мигает, и я нажимаю на кнопку, чтобы прослушать запись. Еще несколько минут назад это казалось ужасно важным, словно каждое новое сообщение могло содержать ответы, которые я так долго искала. Я слышу очередной голос: звонящий уверяет, что ему не терпится побеседовать со мной о Мишель Фортье. Теперь, когда у меня есть что предложить – чуточку внимания от человека, косвенно причастного к расследованию, – каждый из них жаждет урвать свои крохи. Нет, все же я была права насчет Марли и его обитателей. А Лора ошибалась.
Я рассеянно записываю в блокнот парочку телефонных номеров, полагая, что всегда смогу перезвонить позже. Затем автоответчик начинает проигрывать следующую запись, и я сразу понимаю: речь пойдет о другом. Ухо улавливает множество посторонних шумов на заднем плане. И сам голос звучит буднично и как будто устало. Я вспоминаю, что однажды уже слышала эту женщину: одно короткое голосовое сообщение, она еще неверно произнесла нашу фамилию.
– Здравствуйте. Сообщение для мадам О’Маллэ. Я звоню из онкологического отделения «Шодьер хоспитал», чтобы подтвердить вашу запись на прием завтра днем…
Карандаш выскальзывает у меня из пальцев, падает на пол и закатывается под стойку, откуда я не сумею достать его. Но сейчас мне плевать на карандаш.
Онкологическое отделение? Но она… считалось, что Лора…
Почему же она ничего не сказала? Мысль гудит в голове, как навязчивый комар.
Конечно, не сказала. Да и с чего бы ей говорить? Она ведь думает, что мне все равно. А мне не все равно? В последнее время меня трудно назвать образцом внимания и заботы. Да и не в последнее тоже.
Чувство вины обрушивается на меня лавиной, сшибает с ног и расплющивает. Зато теперь я не только знаю, кому надо позвонить, но и отбрасываю любые сомнения и опасения. Если уж забыть о глупой гордости, так именно сейчас.
Каким-то образом мне удается набрать номер по памяти, хотя прошло больше десяти лет. Думаю, некоторые вещи намертво впечатываются в мозг и остаются там навсегда, что бы ни случилось.
Я почти уверена, что он не ответит, просто проигнорирует мой звонок или переведет на голосовую почту. В воображении проносятся малоприятные образы: он видит мое имя, высветившееся на дисплее мобильника, досадливо морщится и нажимает «отклонить».
В динамике раздаются два долгих гудка, а затем он снимает трубку.
– Стефани? У тебя все в порядке? – Голос Люка звучит сбивчиво, он немного запыхался, словно ждал моего звонка, но не успел достаточно быстро добежать до телефона, чтобы ответить.
– Приезжай, – говорю я.
– В чем дело?
– Мы должны найти мою маму. И как можно скорее.