На следующее утро я не столько просыпаюсь, сколько выплываю из сна: зыбкие образы, которые я считала плодом ночных сновидений, обретают плоть и превращаются в конкретные воспоминания. Я вынуждена признать: все было на самом деле.
Ошибка номер… честно говоря, я уже сбилась со счета. Когда осмотр владений Фортье завершился, я должна была сесть в машину и ехать прямиком домой к Лоре, а не возвращаться на вечеринку к подросткам. И мне не следовало принимать от них еще одну банку пива, и все последующие тоже. И уж определенно не следовало целоваться с моим бывшим парнем, женатым на моей бывшей подруге.
Я со стоном сажусь на постели. Не хочу даже думать о том, как добралась до дома: мое вчерашнее состояние не предполагает езду за рулем. Озираясь по сторонам, я понимаю, что уснула, лежа поверх покрывала на матрасе, верой и правдой служившем мне долгие годы учебы в школе. Ну, по крайней мере, я полностью одета и на мне все та же потрепанная одежда, в которой я покинула дом накануне утром. На толстовке расползлось пятно, подозрительно похожее на следы рвоты.
И тут я понимаю, что именно выдернуло меня из забытья: вежливый стук во входную дверь. Должно быть, стучат уже не в первый раз.
По крайней мере, я в состоянии подняться с кровати. Это несколько успокаивает. Думаю, слабенькое пиво оказало такой сногсшибательный эффект из-за того, что я уже целую вечность не брала в рот ни капли спиртного. Голова раскалывается, но не похоже, что меня стошнит (снова?). Полагаю, несгибаемый оптимизм, несколько галлонов кофе и горсть аспирина быстро вернут меня в форму.
Но сейчас нет времени варить кофе и искать аспирин – даже если предположить, что он имеется в аптечке у Лоры. Кстати, о Лоре: почему, черт подери, она стучит, вместо того чтобы просто открыть чертову дверь?
– Иду!
Стук прекращается. Я добираюсь до двери и распахиваю ее. И обнаруживаю, что за ней стоит Фрэнк, одетый в полицейскую форму.
Ох, неужели я все-таки села за руль?
Но в тот момент, когда приступ паники грозит накрыть меня с головой, я замечаю две вещи: во-первых, Лоры дома нет, как нет и ее машины, обычно припаркованной на дорожке, а во-вторых, на физиономии Фрэнка играет довольная улыбка. В руке у него предмет, который я меньше всего ожидала увидеть.
– Отличные новости, Стефани. – Шеф полиции протягивает мне мой похищенный рюкзак. – Э-э, прости, я не вовремя?
– Нет-нет, самое время, – блею я слабым голосом, несколько сбитая с толку происходящим.
– Видишь, я же говорил! – Фрэнк снова демонстрирует мне мой рюкзак. – Просто какие-то хулиганы залезли в машину. Один из них пытался заложить твой ноутбук в ломбарде. Так что вернуть пропажу оказалось не так уж и сложно. Проверь, все ли на месте, и мы закроем дело, ладно?
– Спасибо. – Я тупо хлопаю глазами.
– Но это еще не всё. Я выполнил твою просьбу: отыскал в архиве дело Фортье.
– О, вот это действительно отличная новость…
– Твоей мамы нет дома? Думал поздороваться, раз уж я здесь.
– Нет, ее нет. И, боюсь, я понятия не имею, когда она вернется. – Я бросаю взгляд через плечо на пустую гостиную позади меня.
– Ну ладно. Просто скажи, что я заходил. Вот, держи, – Фрэнк протягивает мне тоненькую папку, один из тех бежевых картонных кармашков, что используют в больничных картотеках. – Я сделал копии документов, которые, как мне показалось, могут представлять интерес. Извини, больше ничего нет. Многие бумаги потерялись. Кое-что забрала Служба безопасности для своего расследования. Но если появятся вопросы, обращайся. Всегда рад помочь.
– Непременно, спасибо. – Я осторожно беру двумя пальцами папку – такую же тощую, как фотомодели середины девяностых.
– Но если решишь заглянуть к нам в участок, пожалуйста, больше не оставляй вещи в машине, – шутит Фрэнк. – Не скажу, что мы завалены работой, но, поверь, мне есть чем заняться помимо розыска твоих пожитков.
Я снова благодарю его и растягиваю губы в натужной улыбке. Конечно, это несколько несправедливо по отношению к Фрэнку – он только что сэкономил мне три тысячи долларов на покупку нового ноутбука, которых, кстати, у меня нет, – и все же я с облегчением вздыхаю, закрывая за ним дверь, и бреду на кухню. Кофеварка манит блестящими боками, но всему свое время. Я кладу на стол папку с документами и достаю из рюкзака ноутбук. У меня вырывается еще один вздох облегчения, когда «мак» благополучно грузится. Похоже, работает идеально, и даже файлы с информацией о Мишель Фортье все еще открыты – в точности как я их оставила, не пропало ни единой буквы.
Сердце по-прежнему отбивает бешеный ритм, руки подрагивают. Я берусь наконец-то варить кофе и, пока кофеварка пыхтит и посвистывает, открываю тощую папку.
На первый взгляд действительно негусто. Имеется пара полицейских отчетов, судя по датам – за год до исчезновения Мишель. Все они связаны с преступлениями против собственности: речь идет о домашней скотине – кто-то убил нескольких телят и овец, принадлежавших Фортье. Отчеты составлены довольно скупо: похоже, полиция посчитала преступления актом вандализма со стороны местных подростков. Вывод согласуется с моими умозаключениями о том, что семейство Фортье не особенно жаловали в городе. И кому в таком случае следует предъявлять обвинения – подросткам или их родителям?
Мое внимание привлекает последний отчет, об ограблении. Теперь становится понятно, почему Фортье установили решетки на окнах первого этажа. И это в городишке, где до недавних пор люди даже дверей не запирали. Отчет такой же скудный, как и остальные (всего их насчитывается одиннадцать штук). В документе нет прямых утверждений, что полиции не удалось обнаружить следы взлома, но нет и упоминаний о том, каким образом грабители проникли внутрь: ни разбитых стекол, ни сломанных замков. Бо́льшая часть отчета представляет собой опись похищенного. Драгоценности Мари Фортье описаны с особым тщанием – видимо, чтобы их могли отследить через ломбарды, как сделал Фрэнк, разыскивая мой несчастный ноутбук. Упомянуты несколько золотых цепочек, серьги-гвоздики с рубинами, рубиновый браслет, а также кольцо с рубином в оправе из бриллиантов.
Дочитав страницу, я переворачиваю ее и обнаруживаю, что на этом отчет обрывается: ни слова о том, что в итоге произошло, были ли подозреваемые и удалось ли полиции задержать похитителей. Дата отчета – за месяц до исчезновения Мишель. Думаю, после обрушившейся на семью трагедии бедняжке Мари было уже не до драгоценностей.
Я выпиваю кофе, готовлю омлет и даже умудряюсь проглотить его. Впрочем, усилия по заталкиванию в себя завтрака вознаграждены: теперь самочувствие вполне сносное. Мало того, события вчерашнего дня начинают постепенно восстанавливаться в памяти. Правда, это не означает, что всплывающие образы приносят радость. Я замираю под струей горячего душа, нанесенный на голову шампунь стекает по волосам: боже, речь шла о старой хижине на берегу реки, а еще о свидании! Я отодвигаю занавеску, чтобы взглянуть на телефон, лежащий на краю раковины. Надо написать Люку, а еще лучше – позвонить, причем немедленно, и все отменить.
Я вылезаю из душевой кабинки и хватаю телефон. На полу вокруг моих босых ступней расползается лужа. Указательный палец зависает над экраном. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я возвращаю мобильный обратно на край раковины, так и не разблокировав его, и робко отступаю под душ.
К тому времени, когда появляется Люк, волосы у меня уже высушены феном и уложены, а вчерашний наряд заменила куда более чистая и чуть более элегантная версия. Нанося тональный крем на лицо и слегка подкрашивая ресницы, я стараюсь не переборщить с макияжем.
Раздается стук в дверь, и я иду открывать.
– Привет, – говорит Люк. Он свеж, как утренняя роза. Никаких синеватых кругов под глазами вроде тех, что мне пришлось замазать тональником. Ничего, что могло бы указывать на похмелье. «Форд F-150» поджидает нас у обочины. Внедорожник выглядит даже слишком чистым для городской машины. Такое впечатление, что Люк помыл его сегодня утром.
Разве люди не начнут болтать? Жители Марли в основном только этим и занимаются. А Люк практически подносит им на блюдечке жирнющий повод для сплетен, являясь за мной средь бела дня на своем сияющем джипе.
Но Люк ведет себя так, словно ему плевать на сплетни. Возможно, так и надо.
– Это я отвез тебя вчера вечером, – отвечает он на мой аккуратно сформулированный вопрос. – На старой тачке Лоры. Со школы не водил такую паршивую машину.
Так уж получилось, что я прекрасно помню, какую машину он водил в свои шестнадцать лет, а еще помню, чем мы с ним занимались на заднем сиденье его автомобиля. Лора о такой тачке могла только мечтать, но я предпочитаю не уточнять детали.
– Что сказал бы твой отец, если бы поймал тебя за рулем в нетрезвом виде? – ехидным тоном спрашиваю я.
Люк пожимает плечами.
– Я был трезв. Просто некоторые люди лучше переносят алкоголь. – Он окидывает меня быстрым взглядом, таким молниеносным, что стоит моргнуть, и ничего не заметишь. Но я замечаю. С тем же успехом мог бы и присвистнуть, как подросток. Но затем губы Люка расплываются в улыбке, и неловкость рассеивается. – В любом случае вид у тебя ничуть не потрепанный. – Он указывает на «форд»: – Ну что, поехали?
Несмотря на демонстративную беспечность в отношении городских сплетен, Люк, как я замечаю, предпочитает ехать в обход центральных улиц. Едва мы выбираемся за город, он словно переводит дух – больше не нужно таиться – и радостно жмет на педаль газа. Джип с мягким гудением устремляется вперед, и я чувствую прилив сил: сегодняшняя поездка напоминает мне о других наших путешествиях и о том, как мы целовались, устроившись на заднем сиденье его не такой уж и паршивой машины. Погода отличная, солнце сияет вовсю, и даже однообразно унылые поля вокруг Марли не кажутся такими уж мрачными. Я делаю вид, что смотрю в окно, но продолжаю украдкой коситься на Люка: он выглядит счастливым и расслабленным.
Меньше всего мне сейчас хочется портить настроение моему спутнику, но некоторых вопросов трудно избежать.
– А вдруг кто-нибудь расскажет Кэт?
– Что расскажет? – Люк явно решил и дальше прикидываться идиотом. – Что моей школьной подруге нужно сделать фотографии для ее журналистского расследования, а я взялся ее подвезти?
Ага, а накануне они со школьной подругой обнимались на краю лужайки возле обрыва с красивым видом на реку. Конечно, мы улизнули с вечеринки, подальше от подростков, но я уверена, что кто-нибудь непременно нас заметил. И прямо сейчас, пока мы катим в блестящем внедорожнике Люка, слухи уже расползаются по городу. Марли в своем репертуаре.
Джип сворачивает с шоссе на узкую грунтовку и вскоре останавливается на краю леса.
– Когда-то к летнему домику вела приличная дорога, – поясняет Люк, отвечая на мой вопросительный взгляд, – но ею давным-давно никто не пользовался. Она, должно быть, в ужасном состоянии. Если мы там застрянем, вряд ли найдется добрый человек, который возьмет нас на буксир.
«Да и вся ситуация получится ужасно неловкой», – мысленно добавляю я.
– Ты не против немного прогуляться?
Я не против. И даже предусмотрительно надела кроссовки. Впрочем, это одна из трех оставшихся у меня приличных пар обуви и единственная, которая подходит для прогулок при такой погоде и по такой местности. Но тональный крем и накрашенные ресницы теперь выглядят нелепо, и вдобавок кожа в пропитанном влагой воздухе начинает чесаться, едва я выбираюсь из машины. От прически также не осталось и следа: волосы, старательно уложенные феном, снова топорщатся во все стороны. В лесу нас окутывает атмосфера болота, тяжелая и липкая. Несмотря на раннюю весну, комаров уже полно: не успеваем мы сделать и пары шагов, как они с зудением налетают на нас. Помнится, Люк звал меня на свидание, но обычно люди несколько иначе представляют романтическое рандеву. С другой стороны, чего я, собственно, ожидала – дорожки из лепестков роз?
Люк устремляется вперед, и мне не остается ничего другого, как следовать за ним. Он оказался прав, дорога в ужасном состоянии: повсюду торчат корни деревьев, толстые и узловатые; они змеями вылезают из земли, а лес подступает вплотную к обочине, полный решимости отвоевать пространство, некогда принадлежавшее ему. Мокрые ветви, все еще лишенные листвы, покачиваются над головой на фоне голубого неба. К сожалению, не получается любоваться прекрасными видами, поскольку постоянно приходится смотреть, куда наступаешь, и не только из-за корней и обломков щебня, но также из-за глубоких грязных луж, заполненных мутной, почти черной жижей.
Я так сосредоточенно таращусь себе под ноги, что не замечаю, как Люк останавливается, и почти врезаюсь в него.
– Ой! – взвизгиваю я от неожиданности.
Он отодвигается, чтобы мы могли свободно стоять рядом.
– Стеф, понимаю, ситуация так себе, но нам, по-моему, следует поговорить о том, что беспокоит нас обоих.
– Ты имеешь в виду вчерашний вечер?
– Я имею в виду Кэт. – Лицо у Люка делается невероятно серьезным и немного грустным: подбородок опущен, брови изогнуты, само раскаяние.
– Вот как, – вырывается у меня.
– Знаю, я кажусь законченным подлецом, и все же, думаю, пришло время объясниться.
Но тут я со всей очевидностью понимаю, что совсем не хочу говорить о его жене. Я бы предпочла вовсе не думать о Кэт и не слышать ее имени до конца моих дней.
И в то же время мне ясно, что он прав: нам действительно нужно поговорить. Люк из тех парней, кто готов обсуждать чувства. Собственно, потому он и Люк.
Я вздыхаю.
– Люк, не о чем тут говорить. Прошло пятнадцать лет. И что ты намерен сказать – как тебе жаль? Или будешь утверждать, что она сама к тебе полезла? И кому от этого станет лучше?
– Ты… – Он проводит пятерней по волосам, с явным трудом подыскивая слова. В глазах у него проскальзывает страдание. – Ты собралась и уехала. У меня даже не было возможности объясниться.
– Да, собралась и уехала, потому что Кэт обещала натравить на меня своего отца. И что, по-твоему, я должна была делать? Поставить на карту собственное будущее только ради того, чтобы дать тебе возможность ползать передо мной на коленях?
– Но теперь-то ты вернулась. Ну да, верно: сейчас уже поздно ползать на коленях. Я просто хочу объяснить, что тогда произошло.
– Мне кажется, все и так предельно ясно.
Первый летний домик появляется внезапно, словно выныривает из-за деревьев. Я слегка вздрагиваю от неожиданности. Люк был прав: место производит жуткое впечатление, но как раз такая жуть одновременно завораживает и притягивает. Я достаю телефон и делаю несколько снимков.
– Это не наш дом, – говорит Люк. – Наш чуть дальше.
Мы идем мимо ряда хижин, находящихся в разной степени разрушения. На бревенчатых стенах наросли толстые слои мха, мох покрыт бурым налетом – следы многочисленных наводнений. Крыши в некоторых бунгало обвалились, а от одного и вовсе осталась лишь стена фасада.
– Чувствую себя героем романа Стивена Кинга, – усмехаюсь я, радуясь возможности сменить тему.
Люк пожимает плечами.
– Честно говоря, мне здесь скорее спокойно, чем тревожно. Сюда никто не ходит. Кроме меня.
А теперь и меня. Мы шагаем по лесной дороге, которая за долгие годы превратилась скорее в тропку, едва заметную среди зарослей, грязную и скользкую, но вскоре выходим к бунгало Бергманов. Почему-то я с первого взгляда понимаю, что мы у цели: наверное, из-за того, что дом по сравнению с остальными выглядит довольно крепким.
– Мой дедушка строил на совесть, – поясняет Люк. – Он хотел сделать не просто хижину для пикников и рыбалки, а место, где семья будет проводить целое лето. Увы, насколько мне известно, его мечта так и не осуществилась. Грустно, правда?
Однако я слушаю сетования Люка вполуха: все внимание поглощает дом. Он выстроен в форме буквы «А» и, вероятно, потому так хорошо сохранился – зимой снег легко соскальзывает по наклонным скатам, вместо того чтобы копиться на крыше и в итоге обрушить ее. Резная деревянная лестница ведет на небольшое крыльцо, над ним на уровне второго этажа находится широкий балкон. Здесь, в лесном поселке, это единственная двухэтажная постройка. Деревянные перила балкона, как и балюстрада лестницы, покрыты причудливой резьбой. Дерево растрескалось, но даже сейчас узор выглядит красивым. Оконные стекла уцелели, но затянуты таким толстым слоем грязи, что через них ничего не видно, даже если подойти вплотную.
Немного поколебавшись, я поднимаюсь на крыльцо. Дверь плотно закрыта, но Люк, поймав мой вопросительный взгляд, кивает:
– Смелее! Там безопасно, полы крепкие.
Я тяну за ручку и вхожу. Люк следует за мной по пятам. Распахнутая дверь пропускает достаточно света, чтобы можно было рассмотреть просторное помещение, в котором мы оказались. Внутри пахнет болотом – такой же гнилостный запах, как и в лесу, – однако доски пола на удивление сухие: очевидно, в этом году наводнение сюда не добралось.
Мебели нет, если не считать старого, покосившегося стола, задвинутого под лестницу. Сама лестница, ведущая в мезонин, окутана полумраком. Я поднимаю телефон, чтобы сделать пару снимков: первое фото – стол, на который падает тусклый свет, пробивающийся сквозь грязное окно; растрескавшаяся столешница заросла пылью, образ печального запустения. Второй кадр – лестница, но освещение слишком слабое, так что я не уверена, насколько удачным получился снимок. Затем мы поднимаемся в мезонин. Здесь нет вообще ничего, кроме паутины и пыли.
– Об этом месте ходит масса жутких историй, – говорит Люк.
– Еще бы, могу представить, – откликаюсь я.
– Я слышал одну о моей бабушке, – продолжает он. – Поговаривают, будто Толстая Софи вовсе не сбежала, а до сих пор прячется где-то в лесу. Она как бы одичала, ну или что-то в этом роде. – Люк усмехается, но, заметив мрачное выражение у меня на лице, становится серьезным. – Да, отец тоже не в восторге от подобных россказней.
– Его нетрудно понять. А разве тебя они не беспокоят?
– Беспокоят? Сейчас уже нет, но в детстве – да, случалось. Ты же знаешь, какими жестокими бывают подростки.
Отлично знаю. И всегда думала, не в этом ли одна из причин, по которым Люк выбрал именно меня. Конечно, я считалась популярной, но он также пользовался вниманием сверстниц. Было из кого выбирать, и все же он предпочел девчонку из «нехорошей» семьи, о которой болтали всякую чушь. Но я так и не решилась прямо спросить об этом Люка. И до сих пор не решаюсь.
– А теперь, напротив, мне даже любопытно. Чувствую себя частью местных преданий. Кто из жителей Марли может похвастаться столь захватывающей семейной историей? Никто.
– Как думаешь, тут есть хотя бы доля правды?
– Где, в легенде о Толстой Софи? – Люк хохочет. Звук отражается от высокого потолка и гулким эхом разлетается в пространстве дома. – Нет… ну не знаю. А ты поверила бы, что твоя мама сатанистка, которая в лунные ночи приносит в жертву домашних животных?
– Ты о чем? – Я таращу глаза. Казалось, меня уже ничем не удивишь, и вдруг – нате вам!
– Ой, извини. Я думал, ты слышала эту байку. Она довольно давно ходит среди местных.
– Нет, не слышала. Алкоголичка – да, случалось. Городская шлюха – приходилось. Но сатанистка?
– В свое время Лора была рок-фанаткой. А в Марли, как ты понимаешь, вряд ли одобряли подобного рода увлечения.
Откровенно говоря, меньше всего мне сейчас хочется говорить о Лоре. Я молча делаю еще несколько снимков. Молчание – вот чего жаждет моя душа. Вокруг так тихо, так спокойно. Позже, летом, воздух наполнится щебетом птиц и гудением насекомых. И я могу представить, как зимой деревья поскрипывают под тяжестью снега. Но сейчас, ранней весной, в природе нет лишних звуков, только тихий шепот ветра.
– Прости, Стеф, – нарушает тишину голос Люка. – Я несколько иначе представлял нашу встречу.
Опускаю телефон и поворачиваюсь к Люку:
– А как именно ты представлял нашу встречу?
– Я просто… без конца болтаю всякие глупости, – произносит Люк с виноватым смешком. – Все время говорю себе: хватит, остановись. Но ничего не могу поделать, треплюсь, как идиот, и все порчу. Что ни скажу, только хуже становится.
– Совсем наоборот, – подбадриваю я его. – Как раз такие сведения и нужны для моего подкаста. На самом деле ты очень помогаешь.
– Ох, Стеф! – Он со стоном запрокидывает голову.
– Что?
– Я привел тебя сюда вовсе не для того, чтобы помогать собирать материал для твоего подкаста. Ну же, не прикидывайся дурочкой.
Я едва успеваю раскрыть рот для холодного и, как хочется надеяться, язвительного ответа, но Люк оказывается проворнее: он в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние и наклоняется, намереваясь наградить меня поцелуем.
Стыдно признаться, но я не уклоняюсь, не отворачиваюсь и не делаю ничего такого, что в нормальном случае сделала бы нормальная девушка, когда ее попытался бы поцеловать бывший парень, женатый на другой. Мне следует оттолкнуть Люка и убраться отсюда ко всем чертям, причем как можно скорее, но в глубине души я по-прежнему жажду его поцелуев – потому что в глубине души, кажется, никогда не переставала считать его своим Люком, своим бойфрендом. Видимо, побег с выпускного, когда я прямо в вечернем платье запрыгнула в автобус и укатила из родного города, стал не тем завершением отношений, на которое я надеялась. Ну надо же, кто бы мог подумать.
Поэтому я отвечаю на поцелуй Люка. Его губы почти такие же на вкус, какими я запомнила их, словно и не было этих лет. Правда, щетина у него на подбородке стала чуть грубее и гуще – единственный признак того, что прошло полтора десятка лет с тех пор, как мы последний раз целовались в старшей школе. И еще руки – сильные и уверенные. Ладони Люка скользят по моей спине и останавливаются на талии, затем пальцы находят пуговицу на поясе моих джинсов, с поразительной скоростью справляются с ней и оказываются внутри.
Рука у него ледяная, что сразу отрезвляет, выталкивая разум из сумеречной зоны, куда я начала уплывать. Его пальцы на нежной коже живота кажутся грубыми, слишком грубыми, я невольно отстраняюсь, и мы отлепляемся друг от друга.
– Стеф… – выдыхает Люк, глядя в пространство слегка остекленевшим взглядом, который так хорошо мне знаком.
– Люк, брось, не надо. Давай не будем. Только не здесь, – я сглатываю, – да и вообще нигде.
Я наблюдаю, как он пытается совладать с охватившим его желанием и вернуться к реальности.
– Да ладно, Стеф. Я ведь тебя знаю. И понимаю, что ты вернулась вовсе не ради своей книги, или подкаста, или над чем ты там работаешь. Ты приехала в Марли по той же причине, по которой я привел тебя сюда.
– По-твоему, я вернулась, чтобы перепихнуться с тобой в жуткой заброшенной хижине? – Голос у меня сиплый и в то же время звенит неверием. – Ты действительно считаешь, что я проделала весь этот путь из Монреаля, чтобы…
– Тебе с самого начала не суждено было оказаться в Монреале, – перебивает он. Убежденность Люка поражает и одновременно внушает тревогу. – Ты принадлежишь этому месту, Стефани. И всегда принадлежала. Ты и сама в глубине души знаешь. А иначе зачем бы ты вернулась?
Я молча трясу головой.
– Мы оба принадлежим Марли. Подумай, как все могло бы сложиться, если бы ты не сбежала!
– Да, я сбежала. И позволь напомнить, что мы собирались сбежать вместе. А потом ты все разрушил, когда полез к моей лучшей подруге на выпускном вечере. И мне плевать, что она первая на тебя набросилась. Понимаешь, плевать. Ведь это Кэт, и мне с самого начала следовало догадаться, что она выкинет какой-нибудь фортель. Вдобавок она отдала моей матери письмо, которое прислали из университета…
– Она не отдавала письмо Лоре, – выпаливает Люк.
– Откуда, черт подери, тебе известно?
– Потому что это сделал я.
В воздухе повисает гнетущая пауза, тяжелая, как расплавленный металл.
– Что?
– Я сказал твоей маме, что ты собираешься уехать.
– Люк, какого хрена? Зачем ты… – Я зажмуриваюсь и мотаю головой. – Мы же строили планы. Вместе. Я думала, ты хочешь уехать.
– Я и хотел. Черт подери, очень хотел! – Люк с остервенением запускает пятерню себе в волосы, как всегда делал, если мазал по воротам или проваливал очередной школьный экзамен. При виде знакомого жеста сердце сжимается от боли, и она так сильна, что почти заглушает гнев. Почти.
– Так какого же хрена, Люк? – Я почти кричу, что меня саму удивляет. – Чего ты хотел на самом деле? Ты уверяешь, будто знаешь меня, но теперь я сама сомневаюсь, что знаю тебя. А как же твои планы? Ты ведь не собирался становиться полицейским в захолустном городке или фермером, выращивающим сою. Не собирался всю жизнь проторчать в Марли, как твои родители. По крайней мере, мне так казалось. Но ты здесь. Ты действительно хотел такой жизни? А если так, зачем было морочить мне голову?!
Взгляд Люка полон смятения и рвет мне душу. В полумраке заброшенного дома я вижу, что глаза у него блестят слишком ярко – в них стоят слезы.
– Потому что я не поступил! – выпаливает он.
Я проглатываю застрявший в горле ком.
– В смысле – не поступил?
– Тебя зачислили на тот треклятый курс журналистики, а меня нет. Ты же помнишь, я никогда не набирал таких высоких баллов, как ты. А в классных футболистах университет, похоже, не нуждался.
– Почему же ты просто не сказал мне? – запинаясь, бормочу я.
– Не знаю. Чувствовал себя лузером.
– И нашел выход: устроить так, чтобы я тоже никуда не поехала?
Люк морщится, словно я влепила ему пощечину.
– Ну, в твоем изложении выглядит совсем уж…
– …Дерьмово? Я специально так излагаю. Потому что, ты не поверишь, это действительно дерьмово.
– Я не знал, что делать! На выпускном вечере рассказал обо всем Кэт. Я был пьян. Знаю, не стоило говорить ей, но она чуть ли не силой вытянула из меня правду. А потом буквально засунула язык мне в рот…
– Хватит, Люк, ради всего святого, хватит. – Только теперь я замечаю, что дрожу всем телом. Надо поскорее выбраться отсюда. – Я ухожу.
– Позволь мне хотя бы довезти тебя до дома.
– Нет. К черту. Лучше пройдусь.
– До города часа два ходу. Не глупи, Стеф.
– Не тебе обзывать других глупыми.
– Стеф, ну пожалуйста…
– Люк, если ты не лгал, если действительно хочешь поступить правильно, то я тебя умоляю, просто оставь меня в покое прямо сейчас.
Люк выглядит совершенно разбитым: плечи ссутулились, а голова опустилась на грудь так низко, что даже лица не видно. Он разворачивается на каблуках и бежит вниз по лестнице, исчезая из виду. Теперь я слышу только его шаги, сердито громыхающие по дощатому полу. Затем он останавливается в холле. Я подхожу к перилам балкона и смотрю вниз.
– Поздравляю, ты стала блестящим журналистом, – бросает Люк через плечо. – Похоже, образование и вправду пошло тебе на пользу.
Затем он уходит, хлопнув дверью.
Я остаюсь одна.
– Люк, – роняю я в пустоту бессмысленный и бесполезный призыв. Вот дерьмо. Тоже мне, счастливое воссоединение. С другой стороны, на что я рассчитывала? Пусть он и подлец, но ведь я сама согласилась на «свидание», чего делать совершенно не следовало. Согласилась по той же причине, по которой целовалась с Люком на заднем дворе заброшенного особняка Фортье, вместо того чтобы сесть в старенькую «хонду» и убраться оттуда на хрен. По той простой причине, что хотела этого. Собиралась ли я увести Люка у Кэт, отомстить ей? Нет, дело даже не в этом. Если бы мною двигало исключительно чувство мести, было бы понятно и даже нормально. Беда в том, что я хотела самого Люка. Как ни горько признавать, но в каком-то смысле он прав: за пятнадцать лет в Монреале я так и не нашла никого лучше.
Он может быть жалким неудачником – боже, да он и есть жалкий неудачник, – но разве я не такой же лузер?
И вот теперь я осталась одна в этой жуткой хижине посреди леса, и мне предстоит славная двухчасовая прогулка, чтобы вернуться обратно в цивилизацию.
Я делаю еще несколько снимков: в конце концов, раз уж я здесь, нужно воспользоваться моментом. Жаль, конечно, что не удалось обнаружить связи между бунгало на берегу реки и моей историей об исчезновении девятилетней девочки. Однако я всегда могу попытаться установить связь, собрав воедино факты и выстроив сюжет. Слушатели жаждут леденящих душу подробностей – отлично, получат их сполна!
Я кладу телефон в задний карман джинсов и начинаю спускаться по лестнице на первый этаж. Сосновые доски поскрипывают под ногами, и я аккуратно пробую каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее вес тела.
Внезапно меня охватывает первобытный ужас, волосы на загривке встают дыбом: действительно ли слабый свет, просачивающийся сквозь грязное стекло, на миг потускнел, действительно ли на полу промелькнула чья-то быстрая тень, или мне только показалось? Взгляд блуждает по лежащему внизу пыльному пространству, пока я стою наверху, замерев в нерешительности посреди лестницы.
Затем я перевожу взгляд на окно.
У меня перехватывает дыхание: за мутным стеклом виднеется какой-то темный силуэт. Неизвестный, словно почувствовав, что я заметила его, шарахается в сторону и исчезает.
– Люк? – вскрикиваю я. Конечно, это Люк, а кто же еще? В самом деле, не мог же он просто так уйти, бросив меня на произвол судьбы. Вот и вернулся, чтобы вправить мне мозги. И я готова к вразумлению, как никогда в жизни. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это окажется Люк.
Тень мелькает за другим окном – тем, что ближе к входной двери.
– Люк?! – снова кричу я, и в голосе сквозит отчаяние. Ответа нет. Я инстинктивно делаю шаг назад, нащупывая ногой ступеньку, но подошва кроссовки соскальзывает и приземляется на прежнее место с резким треском, который эхом отдается в костях и позвоночнике.
И тут доска подо мной проламывается, острые щепки впиваются в лодыжку. Но я даже не успеваю вскрикнуть, потому что мир превращается в безумную круговерть. Следующее, что я помню, – мои ребра пересчитывают кромки ступеней, а пол с невероятной скоростью устремляется мне навстречу. Затем я с размаху приземляюсь на бок с грохотом, похожим на ружейный выстрел.