Два часа спустя темнеет. Бензобак маленькой печальной «хонды» почти пуст. Я наконец возвращаюсь к Лоре, в буквальном смысле слова изнывая от желания принять душ.
Ноги отяжелели от усталости. Я вылезаю из машины и тащусь по дорожке к входной двери. Перед домом машинально хлопаю себя по карманам – увы, ключ исчез вместе с украденным рюкзаком. Но затем вспоминаю, что Лора все равно никогда не запирает дверь, когда находится дома. А она определенно дома: сквозь покореженные жалюзи мне виден горящий под потолком оранжевый светильник и мерцающие по стенам голубоватые блики от экрана телевизора. Судя по звуку, показывают старое игровое шоу, которое давным-давно вышло из тренда. Но теперь мы, похоже, знаем, почему оно все еще держится в эфире.
Я нажимаю на ручку, она легко поддается. Дверь открывается. В первый момент меня поражает атмосфера уюта, в которую я погружаюсь, едва переступив порог. В теплом вечернем свете не сразу замечешь, какое тут все обшарпанное и ветхое. Но я вдруг окунаюсь в ностальгические воспоминания детства, теплые и слегка размытые: диван, обитый ситцем в мелкий цветочек, на стенах панели под дерево, в углу древний громоздкий телевизор.
– А, это ты, – рассеянно роняет Лора, словно только что замечает мое присутствие. – Извини, поужинала без тебя. Ты же не удосужилась сообщить, в котором часу вернешься.
На журнальном столике я замечаю лоток из фольги, который можно прямо вместе с пиццей запихнуть в микроволновку и разогреть.
– Ничего, все в порядке, – сдержанно вздыхаю я.
– Слышала, у тебя свистнули рюкзак.
Теперь я вздыхаю менее сдержанно.
– Да, у меня украли рюкзак. Тебя это забавляет?
Лора усмехается.
– Человеку, который столько лет прожил в этом городе, следовало бы кое-чему научиться.
Мать не выглядит пьяной. Во всяком случае, на столе не видно ни коробки с вином, ни пивной банки. Тогда почему она ведет себя так агрессивно?
– Да, следовало бы, – соглашаюсь я. На этот раз Лора действительно права. – Фрэнк обещал разобраться с кражей. Но я не особо рассчитываю на результат.
Мать хмурится.
– Фрэнк?
– Мистер Бергман, – уточняю я, закатывая глаза. – Отец моего школьного бойфренда, помнишь?
– Я знаю, кто такой Фрэнк, – огрызается Лора. – Не ожидала, что ты станешь обращаться к нему по имени, Стефани. Имей хоть капельку уважения к старшим.
– Ох, ради всего святого, мама, где мне было научиться уважению к старшим, ведь у меня всегда был такой чудесный пример для подражания.
Она пропускает замечание мимо ушей.
– Я просто беспокоюсь о тебе. Чем ты намерена заниматься? У тебя есть какие-то планы?
Ощущение уюта испаряется. Я чувствую, как волоски на загривке встают дыбом: внезапно я оказываюсь в пространстве совершенно иных детских воспоминаний.
– Что конкретно ты имеешь в виду?
– Ну, ты на мели, и работы у тебя нет. Заявляешься без предупреждения, сваливаешься как снег на голову. Вот я и спрашиваю, что ты собираешься делать. Кстати, слышала, на заправке требуются работники. Нет, не на той, что в центре города, на другой – на выезде. Хотя с трудом могу представить, чтобы там предложили приличное жалованье.
У меня перехватывает дыхание. Такого даже я не ожидала. Среди множества колких замечаний и едких оскорблений, которыми всегда славилась Лора, это самый подлый ее выпад.
– Я здесь не для того, чтобы работать на заправке. – Мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не повышать голос.
– Ах, простите, ваше высочество. Конечно, для вас это неподобающее занятие. Но мы не уверены, найдется ли в наших краях достойная вакансия для столь блестящей журналистки. Не знаю, известно ли вам, но городская газета обанкротилась три года назад.
– А может, я намереваюсь продолжить семейную традицию, – ехидным тоном говорю я. – Получу пособие по безработице – и дело с концом. В твоем случае план прекрасно сработал, не так ли?
Она бросает на меня неожиданно ясный взгляд.
– Стефани, ты же знаешь: я не на пособии, у меня пенсия по инвалидности.
Лора знает, как причинить боль. Тем не менее услышанное застает меня врасплох. Я понятия не имела, что у нее снова возникли проблемы со здоровьем. В горле встает ком, приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем голос возвращается и я могу спросить:
– Ты хочешь сказать, рак… вернулся?
Лора презрительно фыркает.
– Уверена, ты молишься об этом каждый день. Ну уж извини, придется тебе еще немного подождать.
– Мам, я не это имела в виду…
– Для того, чтобы стать инвалидом, совершенно необязательно, чтобы рак вернулся. Просто, когда тебе удаляют здоровенный кусок кишечника, о возвращении к нормальной жизни можно забыть. Избавлю тебя от подробностей, чтобы не портить аппетит, но, как бы то ни было, мне назначили пенсию. Прости, если эта новость ранит твои нежные чувства.
– Я понятия не имела. – Слова звучат невнятно: во рту у меня пересохло, язык не слушается.
– Конечно, не имела. Удрала из города, и поминай как звали. Ну что же, оставим это на совести моей дорогой Стефани. Рак матери – не повод забыть о своей драгоценной персоне.
Я мысленно переношусь в прошлое, в тот отрезок жизни, куда меньше всего хочется возвращаться, – выпускной класс школы. В то время жизнь казалась яснее и проще не потому, что она была простой и понятной, а потому, что я смотрела на вещи сквозь призму подростковой уверенности. Передо мной открывалось будущее – будущее за пределами Марли, – в котором я не сомневалась, и в этом будущем меня ждал успех. И у меня был парень, который собирался разделить это будущее со мной. Мы строили планы. Нас обоих приняли на подготовительный курс факультета журналистики, меня и Люка! Я считала дни до конца учебного года. И еще не знала, что в последний момент Люк струсит и мне придется ехать одной.
Но еще задолго до выпускного вечера, когда все окончательно полетело к чертям, жизнь начала давать трещину. Мне следовало понять, что моим планам не суждено сбыться, уже в тот период, когда Лора сделалась особенно раздражительной и стала куда-то регулярно отлучаться в течение дня. Я задавалась вопросом, не пронюхала ли она о нашем с Люком заговоре, понимая, однако, что это абсурдное предположение. Трудно отыскать более невнимательную родительницу, чем Лора. Надо признаться, я этим частенько пользовалась: улизнув из дома среди ночи, могла вернуться на следующий день после уроков и найти Лору на ее обычном месте – возлежащей на диване в полной уверенности, что утром дочь ушла в школу до того, как мать проснулась.
Но, даже имея перед глазами такой образец «идеальной» матери, я тщательно скрывала свои планы. Письмо о зачислении на подготовительный курс я спрятала в школьном шкафчике в тот же день, когда извлекла его из почтового ящика. Лора ни разу его не видела, в этом я была уверена. Она никогда не одобряла наших отношений с Люком, а узнай мать, что мы собираемся вместе сбежать в Монреаль, у нее случился бы нервный срыв.
Хорошо помню тот день, когда окончательно поняла: стряслось нечто серьезное. Однажды я вернулась из школы и нашла дом пустым и притихшим.
Вероятно, в другое время это не встревожило бы меня. Но последние месяцы я постоянно была начеку и ожидала какой-нибудь подлости. Обычно бо́льшую часть дня Лора проводила на диване, лениво перелистывая городскую газету или просматривая один из многочисленных буклетов со скидками на продукты, которые мы получали в еженедельном приложении к газете и которые она бережно хранила. Либо сидела на заднем крыльце с сигаретой, потягивала пиво, складывала окурки в импровизированную пепельницу из пустой пивной банки и рассеянно слушала какую-нибудь тягучую музыку или новости по радио. Но в тот день ее нигде не было видно. Машина тоже исчезала. Однако и это не выглядело таким уж странным: Лора довольно часто срывалась и мчалась в ближайший магазин за выпивкой. Но вот чего мама никогда не делала – не запирала входную дверь на замок.
Впервые за долгое время я воспользовалась ключом, чтобы войти в дом. Он застрял в ржавом механизме и никак не хотел поворачиваться. После нескольких попыток я сообразила, что вставила его вверх бородкой – мне явно не хватало практики в этом непростом деле. Запертая дверь была первым сигналом: у нас дома что-то не так.
Наконец ключ повернулся, и я вошла. Внутри было темно. Лора опустила все жалюзи – еще одна вещь, которой она обычно не делала. В воздухе висел затхлый запах пыли и еще один, хорошо мне знакомый, – кислый запах солода. На кухонном столе возле мойки я увидела батарею пивных банок, выстроившихся в аккуратную шеренгу, все они были пусты. Если бы я не знала Лору, решила бы, что она вылила всю упаковку из шести жестянок в раковину.
Меня охватила паника. Я подняла жалюзи, включила свет – на всякий случай, чтобы не пропустить какую-нибудь важную улику, – и начала кружить по дому в поисках подсказок, которые могли объяснить происходящее. В спальне матери обнаружился беспорядок, больший, чем обычно: одежда горой навалена на кровати, тюбики и баночки с косметикой разбросаны по комоду – обычно Лора держала их в верхнем ящике.
Возникшая у меня в голове версия была далека от предположения «с мамой случилось что-то ужасное». Вместо этого я устало закатила глаза: наверняка тут замешан мужчина. У Лоры появился новый ухажер.
Мать никогда не жила как монахиня, но, по крайней мере, у нее хватало такта не афишировать свои похождения. Также она никогда не ставила меня в унизительное положение, приводя в дом очередного поклонника, претендующего на роль моего нового папочки, от которого разит табаком и перегаром, а на плече, для полноты картины, красуется выцветшая тюремная татуировка. И мне никогда не приходилось сидеть на диване между ним и Лорой, изображая идеальную семью, пока папочка, не особенно таясь от мамы, лапает меня за ляжку. Да, тут нужно отдать Лоре должное. Но когда-то все случается впервые, разве нет?
Скрежеща зубами от досады, я с огромной неохотой сняла трубку городского телефона и набрала номер единственного места, где почти наверняка найду Лору, – бара «Марли». На звонок долго никто не отвечал: кажется, я слушала гудки целую вечность. Наконец раздался щелчок, и линия ожила. Хлынувшая в ухо какофония звуков – грохот музыки и приглушенный шум голосов – заставила меня вздрогнуть.
– Бар «Марли», bonjour [13]! – рявкнул Чарли, хозяин заведения.
– Привет, Чарли. Это Стефани, – сказала я. Дальнейших пояснений не требовалось.
– Стефи! Да, твоя мама здесь.
Я бросила быстрый взгляд на часы – шестнадцать ноль-ноль.
– Пожалуйста, передайте Лоре, что я жду ее дома, пусть возвращается.
– Послушай, Стефи, ты ведь понимаешь, я не могу указывать твоей маме, что ей следует делать.
– Я не прошу выкидывать маму из бара. Просто передайте мою просьбу, ладно?
Я повесила трубку. В школе нам задали кое-что подготовить к завтрашнему уроку, но оценки в моем аттестате были уже и так практически предопределены, что отбивало всякую охоту корпеть над тетрадками. Возникшую было мысль позвонить Люку – чтобы немного отвлечься и успокоиться – я отмела, поскольку пришлось бы объяснять причину моего дурного настроения. Я кое-как занимала себя до самого вечера, пока не пришло время ложиться спать. Лора так и не появилась. Я не стала перезванивать в бар, а просто выключила свет и забралась под одеяло.
Мне потребовалась целая вечность, чтобы уснуть: пустой дом был наполнен странными шумами и скрипами, на которые в другое время я просто не обратила бы внимания. Я ворочалась на неудобном матрасе, разум хаотично метался от одной мысли к другой, но в конце концов усталость все же взяла свое. Я не заметила, как веки отяжелели, а сознание начало уплывать. Вероятно, я задремала, потому что в какой-то момент очнулась, словно от толчка, и поняла: меня разбудил скрип входной двери. Лора вернулась.
И вернулась, по-видимому, пьяная в стельку. Если она и вправду опустошила целую батарею пивных банок, которые я обнаружила возле мойки, то вряд ли станет придерживаться других своих правил. Входная дверь с треском захлопнулась. Затем раздался грохот – что-то упало на пол. В гостиной щелкнул выключатель. Под дверью моей спальни появилась яркая оранжевая полоска света. Пару минут я прислушивалась к какой-то странной возне, пока до меня не дошло: Лора вернулась не одна. В груди разлилось чувство тревоги и отвращения.
Послышался приглушенный шепот, затем – неловкие шаркающие шаги. После обильных возлияний походка у Лоры делалась неуклюжей, но шаги второго человека были гораздо тяжелее. Несомненно, ее спутником был мужчина, и, очевидно, тоже сильно пьяный.
Я лежала, боясь шелохнуться. Незнакомое прежде чувство, похожее на страх, заставило тело напрячься. Я инстинктивно знала, что в моих интересах вести себя как можно тише и позволить взрослым думать, будто я крепко сплю.
В гостиной снова начали перешептываться. Я напрягла слух, но не смогла разобрать ни слова, лишь с удручающей ясностью уловила пьяное хихиканье Лоры. Кажется, второй голос шикнул на нее, но мать захихикала еще громче.
Затем раздался звук, который в обычной ситуации заставил бы меня соскочить с кровати и вылететь в гостиную. Но в тот момент я не могла пошевелить ни единым мускулом. Горло сжалось, у меня перехватило дыхание, и я испугалась, что не сумею сделать новый вдох. Звук был похож на пощечину – не очень громкий, но вполне отчетливый. За пощечиной последовал сдавленный вскрик Лоры.
Я продолжала неподвижно лежать; несмотря на тонкое одеяло, все тело покрылось испариной. Что, черт подери, там происходит? Я услышала, как Лора извиняется плаксивым шепотом.
И тут – в первый момент я ушам своим не поверила – включился телевизор: очередное ночное шоу. Я тысячу раз заставала мать за просмотром этой чепухи. Сначала телевизор орал на полную громкость – похоже, Лора не сразу отыскала пульт, – но затем звук убавили. Тем не менее бормотание телевизора оставалось достаточно громким, чтобы заглушить разговор с гостем; во всяком случае, мне снова не удалось разобрать ни слова. Однако по общему тону было понятно: между любовниками возникла перепалка. Шепот стал напряженным. Голос матери чередовался с голосом мужчины – сердитые обвиняющие нотки, – ответы Лоры были такими же злобными. Вопреки сдавившей грудь тревоге, я начала расслабляться. Если ночной визитер, кем бы он ни был, представлял угрозу, я уже поняла бы. А тут, видимо, просто очередной неудачник, которого Лора подцепила в баре и который по какой-то причине не повел ее к себе: вероятно, дома в супружеской спальне храпит его толстая жена, либо он живет с престарелой матерью.
Не успела я опомниться, как стукнула входная дверь: ее резко распахнули – чуть сильнее, чем требовалось, – и тут же с грохотом захлопнули. Еще несколько секунд напряженного вслушивания во внезапно наступившую тишину, и я окончательно убедилась: мужчина ушел. Похоже, ночь страстной любви отменяется. Надо же, какая досада! Бедная Лора.
Из гостиной донесся протяжный вздох. Мать еще немного посмотрела телевизор, а может, просто не догадалась выключить его. Все же рассудительность никогда не была ее сильной стороной. Она даже не заглянула проведать меня: матери было плевать, сплю ли я, слышала ли ее ссору с любовником. Наконец бормотание телевизора оборвалось на полуслове. Теперь мне стало слышно, как Лора нетвердой походкой направляется к себе. Стена, разделяющая наши комнаты, по сути, представляла собой просто тонкий лист фанеры, который для приличия замазали штукатуркой. Я слышала каждый звук в соседней спальне и чувствовала, как подрагивает пол, когда мать подходит к кровати, валится на нее и некоторое время ворочается с боку на бок. Наконец движение прекратилось, и мама захрапела.
Я же осталась лежать, глядя в потолок и с бешено колотящимся сердцем пытаясь убедить себя, что это всего лишь приступ паранойи: никакой опасности не было и нет, мать ни о чем не подозревает.
И все же прошла целая вечность, прежде чем мне удалось уснуть.
На следующее утро, когда я уходила в школу, Лора по-прежнему лежала в отключке. Вернувшись, я застала мать в обычном ее состоянии, разве что чуть более раздраженной и агрессивной, но и то и другое списала на похмелье. Пару раз я слышала, как ее рвало в ванной, но не придала этому значения: после пьянки с ней такое случалось.
Выпускной должен был состояться через два дня, в выходные. После ночного происшествия я все еще была настороже и никак не могла избавиться от напряжения. И, как вскоре выяснилось, не напрасно.
Всю неделю я возвращалась домой с ужасом. Не то чтобы меня так уж страшила перспектива оказаться под одной крышей с Лорой: нет, это был страх иного рода, более глубокий, почти инстинктивный, такой, словно на кону стояла моя жизнь. Обычно Люк почти каждый день подвозил меня после школы на своем автомобиле, но на той неделе я упорно отказывалась от его услуг, несмотря на величайшее недоумение моего поклонника. Как только я приближалась к маленькому щитовому домику, в котором выросла, внутренности в животе сворачивались тугим клубком. Я вытягивала шею, чтобы издали убедиться, что машина Лоры на месте. В тот единственный раз, когда ее не оказалось на дорожке перед домом, меня охватил новый приступ паники, утихший лишь после того, как я поняла, что входная дверь, как обычно, осталась незапертой. Минут через десять – пятнадцать, когда я сидела у себя в комнате, делая вид, будто готовлю уроки (мне не удалось обмануть даже саму себя), послышался шорох шин по гравию, затем хлопнула дверь. Лора вернулась.
Обычно, если мать видела, что дверь в мою комнату закрыта, она расценивала это как знак «не беспокоить». Уж в чем Лоре не откажешь, так это в умении сохранять дистанцию: она позволяла другим иметь личную жизнь, и никто не мог бы пожаловаться, что она вторглась на его территорию. И не то чтобы чужие границы имели для нее какое-то значение, просто Лоре было наплевать на всех. Меня же это вполне устраивало.
Но в тот день я слышала тяжелые шаги, которыми мать мерила гостиную. А еще через пару минут послышался рев: «Стефани!» Язык явно не слушался ее, а голос звучал сипло. Боже, неужели она в таком состоянии села за руль? Лоре случалось прокатиться до ближайшего магазина после банки-другой пива, но сейчас она была по-настоящему пьяна. Я поднялась из-за стола и, прежде чем мать успела вломиться ко мне, выскользнула в гостиную и плотно прикрыла за собой дверь в спальню.
Лора продолжала шагать по комнате. Даже в том углу, где я стояла, чувствовался тяжелый запах виски.
– Ты ведь не села за руль в таком виде? – спросила я.
Она смерила меня сердитым взглядом.
– Всего лишь до магазина.
– А если бы тебя остановили?
Лора расхохоталась: глухой захлебывающийся клекот, от которого по спине у меня почему-то побежали мурашки.
– Меня? Ты помнишь, чтобы меня когда-нибудь останавливали?
Я напрягла память. Лора могла не посвящать меня в подробности своих приключений, но о таком я все равно узнала бы. Это неизбежно, когда ты живешь в маленьком провинциальном городке, а твоя мать – городская пьянчужка. Из всех историй разной степени скандальности и отвратительности действительно не было ни одного случая, связанного с ездой в нетрезвом виде.
Смех оборвался так же внезапно, как начался, и это показалось еще более зловещим.
– И вообще, я тут не для того, чтобы выслушивать твои нотации, – отрезала она.
– Чего ты хочешь? – холодно спросила я. И пусть я изо всех сил старалась сохранять невозмутимый вид, сердце в груди отчаянно билось, словно хотело выпрыгнуть наружу.
– Одна маленькая птичка чирикнула мне на ухо: оказывается, у тебя большие планы после окончания школы.
Внутри у меня все похолодело. Я понимала, что рано или поздно этот момент настанет, разговор неизбежен, но вести его прямо сейчас – нет, я не готова. Мне нужно время, чтобы настроиться и собраться с мыслями. А вот так, с ходу, вступить в схватку с Лорой – ни за что на свете!
В этот момент она запустила руку в карман своего бесформенного кардигана, в котором обычно целый день ходила по дому. А дальше началась полнейшая фантасмагория. Лора извлекла руку из кармана, и в кулаке у нее оказался зажат листок бумаги. Выглядел он до боли знакомым: кремового цвета страница с голубым логотипом вверху. Мое извещение о зачислении на курс журналистики.
Она принялась размахивать бумагой, словно обвинительным приговором.
– Где ты это взяла? – прорычала я.
– Неважно, где я это взяла. Ты никуда не едешь! Поняла? Ты никуда не едешь!
Под моим ошеломленным взглядом она с ожесточением разодрала письмо на части. Клочки медленно посыпались на пол, словно в замедленной съемке.
– Вот так-то! – с удовлетворением выдохнула Лора.
– Ты ведь понимаешь, что это просто извещение? – отчеканила я. – Уничтожение письма ничего не меняет.
Ненависть, клокочущая в моем голосе, похоже, удивила мать. Я поняла, что никогда в жизни ни на кого так не злилась, как сейчас на Лору.
– Я уже прошла регистрацию. Меня там ждут.
Никогда не забуду, как лицо матери исказилось в тот момент. Трудно даже описать, что это было: злоба, ненависть – слова не передают суть появившегося на нем выражения.
– Никто тебя нигде не ждет, – прошипела она. – Кем ты возомнила себя, Стефани О’Мэлли? Ты никому не нужна. Даже здесь, не говоря уж о Монреале. Стоит помнить об этом, дорогая!
– Если ты пустила свою жизнь под откос, это не значит, что я пущу под откос свою, – отрезала я, желая причинить ей ответную боль, ударить как можно сильнее. Не знаю, достиг ли мой выпад цели, но лицо матери исказилось еще больше. А затем, так же внезапно, разгладилось. Теперь Лора выглядела совершенно спокойной. Только легкое подергивание левого века выдавало внутреннее напряжение, но такое часто случалось, когда мать была сильно пьяна.
– Вот, значит, как? – Голос Лоры тоже прозвучал неестественно ровно. – Ты намерена отвернуться от меня? И как раз в тот момент, когда я больше всего нуждаюсь в тебе.
– Прекрати пороть чушь, – огрызнулась я. Слова матери, словно яд, проникали в душу: хотела я признаться себе в этом или нет, но ей удалось зацепить меня за живое. – С каких это пор я вообще понадобилась тебе?
И тут-то она обрушила на меня свою новость. Я не помню точно, что именно говорила Лора и каким тоном. Хотя, казалось бы, такое мне следовало помнить. Возможно, сила собственной реакции вытеснила остальные воспоминания, и единственное, что осталось в памяти, – короткая фраза: «Стефани, у меня рак».
Кажется, сперва я не поверила. Закричала, что она врет и ее ложь омерзительна.
– В понедельник я была на обследовании. Весь день провела в этой чертовой больнице, – сообщила Лора. – Рак кишечника. Потребуется операция и, возможно, химиотерапия и еще бог знает что. А ты вот так просто возьмешь и уедешь из дома?
К моей чести следует заметить, что, прежде чем начать говорить, я все хорошенько взвесила, насколько это вообще было возможно, учитывая обстоятельства и мое смятение. По-прежнему нельзя было исключать, что слова Лоры – сплошная выдумка; не стоило недооценивать изобретательность матери. В результате я откажусь от места в колледже, а через неделю выяснится, что тревога была ложной. Или же так: Лора не врет, но окажется, что произошла ошибка и диагноз поставили неверно. Но предположим, что мать говорит правду и про операцию, и про химиотерапию, и еще бог знает про что: она действительно больна, умирает, и что дальше? Разве мать когда-нибудь заботилась обо мне, делала что-нибудь ради меня за все семнадцать лет моего существования? И после всего этого дерьма, с которым я уже смирилась, она ожидает, что я откажусь от своего будущего и стану нянчиться с ней? У меня не было ни малейших сомнений: если сейчас я все брошу, если не поеду в Монреаль, если упущу выпавший мне шанс, другого уже не будет. Люк уедет без меня. А я застряну в Марли на год или два, а там и глазом моргнуть не успеешь, как тебе уже под пятьдесят, а ты все еще сидишь здесь, в провинциальной дыре, в убогом домишке, пропахшем дешевым табаком и пивом.
Ну уж нет, не бывать такому!
– И вот о чем еще тебе следует помнить, маленькая шлюха, – взяв паузу, пробормотала Лора себе под нос: сегодня она явно была в ударе, – данный вид рака генетический, он передается по наследству. Поняла, к чему я клоню? – Да, поистине, предельная откровенность. Хорошая выпивка кому хочешь развяжет язык.
Так и подмывало бросить ей в ответ, что дело не столько в генах, сколько в ее давнишних приятелях – сигаретах марки «Филип Моррис» и пиве компании «Молсон», – но я сдержалась и спокойно произнесла:
– И все же я еду.
Несколько дней спустя я покинула Марли. В следующий раз мне было суждено увидеть Лору лишь в 2015 году, когда я вернулась в город, чтобы написать историю Мишель Фортье.