Когда Тадж гнал машину обратно в Укслей, Кидан бережно держала Юсефа за голову. Инико сидела чуть в стороне и перевязывала себя ловкими натренированными движениями. Слен держала неповрежденную руку Юсефа, успокаивая, когда он стонал от боли.
– Мы почти на месте, – то и дело повторяла она.
Кидан начинало тошнить всякий раз, когда она смотрела на правую руку Юсефа, красную и сморщенную, как гнилой миндаль.
– Пей! – Слен поставила перед Юсефом бутылочку с кровью Таджа, но тот в агонии покачал головой.
Слен умудрилась влить Юсефу в рот несколько капель, но рука не затянулась. Они прождали слишком долго, и Кидан испугалась, что повреждение необратимо.
Дрожащим пальцем Слен коснулась своего прокушенного горла.
– Нефрази пили нашу кровь. Как же они не отравились?
Кидан задала себе тот же вопрос.
– Не знаю. Может, это ложь – то, что сперва нужно дать выпускную клятву.
– Нет, не ложь. Однажды дранаик попробовал меня укусить. Он тут же выплюнул мою кровь, а глаза у него потом несколько дней кровоточили.
Насупившись, девушки посмотрели друг на друга.
Как говорил Сузеньос? Что Кидан дала клятву, сама того не зная? А какую клятву дали Слен с Юсефом?
Едва Тадж въехал на территорию Укслея, горло Кидан разжалось, в тело хлынул воздух. Она никогда не подумала бы, что сам вид темных башен принесет такое облегчение.
Кидан передала Юсефа Таджу, и тот тотчас умчался прочь вместе с Инико. Кидан и Слен побежали по кампусу без них. Пульсирующая боль в глазницах заставила Кидан коснуться затылка. Ее пальцы стали влажными. Словно разбуженная прикосновением, боль стала острой, будто в заднюю часть черепа ей вонзили нож.
Кидан бежать не перестала, от боли ей чудилось, что стены кампуса пульсируют, как поверхность воды. Невероятным образом ее воля победила. Боль отползла назад – с ней придется разбираться позже. Кидан добежала до лазарета, и навстречу им вышла медсестра. Медсестра наклонила укушенную шею Слен, позвала на помощь коллег и увела девушку.
Отражение Кидан в зеркале было чудовищным. Одежду усеивали красные пятна крови, частично ее, частично Самсона, из кусочка пальца, который ей удалось откусить. Лицо, особенно губы тоже испачкались кровью. Ей нужно было вымыться. В зеркало Кидан увидела, как Сузеньос распахивает дверь и врывается в лазарет, как бог, сошедший с небес, чтобы сеять ужас.
Он оглядел ярко освещенное фойе и позвал гремящим, как гром, голосом:
– Кидан!
Девушка повернулась, и все внимание Сузеньоса тотчас сосредоточилось на ней. Его глаза сверкали тысячей солнц; гнев, такой же сильный, как в День Коссии, переполнял его. Когда Сузеньос увидел, что Кидан в крови, его взгляд поблек и помрачнел.
Кидан сама не понимала, что понеслась к нему. Она бежала бегом, пока не врезалась в него и не обняла за шею. При столкновении у Сузеньоса вырвался гортанный возглас.
Слезы девушки впитывались ему в пиджак.
– Я поняла твою подсказку. Спасибо!
Сузеньос на секунду замер, потом осторожно обнял ее:
– Птичка, ты меня тревожишь.
От таких слов Кидан сделала шаг назад: она вдруг поняла, кого обнимает, и смутилась:
– Извини…
Сузеньос коснулся ее головы, и Кидан вздрогнула. Он выругался, отстранился и осмотрел свою покрасневшую руку.
– Кидан! – спокойно позвал Сузеньос, хотя в его лице не было ни намека на спокойствие. – У тебя кровь. Это он тебя ранил?
Пульсирующая боль снова прокатилась по черепу Кидан. Она отступила еще на шаг и споткнулась. Сузеньос протянул руку, чтобы вернуть ей равновесие. Кидан то теряла сознание, то снова приходила в него, фойе лазарета периодически превращалось в заброшенный зал собраний. Кидан огляделась в поисках друзей, но рядом их не оказалось.
– Юсеф, Слен, где они?
Сузеньос стиснул зубы.
– Им оказывают помощь. Пойдем со мной.
Кидан позволила Сузеньосу отвести ее в кладовую, успела заметить средства для уборки и почувствовать сильный запах химии, но пока он закрывал дверь, уже начала терять сознание и оседать на пол.
– Кидан! – Сузеньос выпустил клыки и прокусил себе запястье. На коричневой коже проступила кровь. – Тебе нужно попить.
Кидан постаралась сосредоточиться на его глазах, в которых росла тревога. Такой тревоги Кидан не заслуживала. На такую тревогу она рассчитывала, соврав, что отравлена. Когда Сузеньос осторожно поднес запястье ей к губам, она лизнула его кожу. На вкус кровь Сузеньоса не отличалась от ее собственной – ни кислее, ни слаще. Но эта кровь исцелила ее – утолила боль, расчистила туман перед глазами. Кидан сумела разлепить веки без нужды тотчас же смыкать их снова.
Когда Кидан пришла в себя, Сузеньос опустил руку. Он оглядел ее лицо, рот и даже брейды, в которые впиталась кровь, и нахмурил брови.
– Тебе нужно вымыться.
– Он сказал, что Джун не захочет меня видеть. Думаешь, она злится, что я так долго не могла ее найти? – Кидан пристально посмотрела Сузеньосу в глаза. – Он врет.
Сузеньос молчал.
– Он лгун.
Сузеньос снова не отреагировал.
– Кидан… – Сузеньос колебался, и Кидан испугалась. Он никогда не осторожничал со словами, даже когда следовало.
– Что?
Челюсть у Сузеньоса двигалась, он отвернулся, потом посмотрел на нее снова:
– Твоя сестра оставила тебе сообщение.
У Кидан судорожно сжался желудок.
– Что?!
– Не думаю, что сейчас стоит его просматривать… – осторожно начал Сузеньос.
– Просматривать? О чем это ты?
Сузеньос взглянул на Кидан, будто не знал, на что решиться, потом вздохнул:
– Она прислала видео. Оно ждет дома.
Видео. Земля разверзлась у Кидан под ногами. Ну конечно, видео. Именно так всегда общалась Джун. Вопреки протестам Сузеньоса Кидан бросилась вон из кладовки и из лазарета.
Мерно стуча ногами по гравию, до дома Адане Кидан добежала за пять минут. Запыхавшаяся, она распахнула парадную дверь. Огонь сожрал все четыре угла. Стены были испещрены глубокими вмятинами и утыканы мечами, мебель – опрокинута и разрушена, словно по дому пронесся торнадо. В гостиной вылилось несметное количество ярости, и ярость эта была направлена на нее.
Сузеньос явно выходил из берегов.
Под ногами захрустели обломки люстры, и Кидан стало нечем дышать. Что здесь случилось, черт подери?
Эти мысли покинули ее, когда на телеэкране гостиной появилось спроецированное лицо Джун.
– Джун? – шепнула Кидан.
Это уже не дом ее разыгрывал. Это была реальность.
Реальность.
Кидан бросилась к экрану рассматривать лицо Джун: нет ли синяков, шрамов, других следов насильственного обращения? Кулаки разжались. Щеки Джун пылали здоровьем, медовые глаза блестели, волосы отросли ниже плеч. Облегчение и недоумение накрыли Кидан с головой. Она медленно вернулась к дивану и перезапустила видео. Оно было пару минут длиной.
Палец Кидан дрожал над кнопкой «воспроизвести». Чтобы нажать ее, пришлось податься вперед, каждая мышца, каждый нерв напряглись, чтобы придать Кидан сил и подготовить к тому, что она увидит и услышит.
«Привет, Кид! Даже не знаю, с чего начать. – Голос Джун изменился, стал менее резким. Кидан натянула рукава свитера до кончиков пальцев и ссутулилась. – Мне очень жаль, что так получилось. Правда, жаль. Так с чего начать? – Джун задумалась, и Кидан чуть сдержала улыбку. В своих старых видео Джун всегда начинала озвучивать мысль, потом останавливалась. – Маме Аноэт не следовало так поступать. Мы понимали, что ей нужны деньги, но ведь она нас любила. Даже не знаю, почему она изменилась. Но я помню, как она относилась к тебе, как следила за тобой, словно ты вот-вот сотворишь что-то ужасное. Может, она изменилась вечером, когда ты пришла домой с окровавленными кулаками, помнишь? После того как ты подралась с мальчишками, подбросившими дохлую крысу мне в шкафчик. Мама Аноэт так расстроилась! – Джун покачала головой, вспоминая случившееся. – В общем, она знала, что Нефрази на тебя охотятся. Им был нужен старший ребенок, первый в очереди наследия. Я не думала, что она согласится отдать им тебя».
Слово «Нефрази» сорвалось у Джун с языка с излишней фамильярностью, от которой внутри у Кидан все сжалось.
«Но я встретилась с ними первая… и что-то изменилось. Я перестала их бояться. Жуткие кошмары, которые меня вечно мучали, прекратились. Я нашла лекарство от своей болезни. Ни в школу, ни домой я вернуться не могла – все разволновались бы. Хотелось увидеть, смогу ли я снова быть счастлива, может, это получилось бы в Укслее, в доме наших родителей, который они нам завещали. – Джун снова посмотрела в камеру – и в душу Кидан. – Нефрази меня не обижали. Ни один из них не пил мою кровь. Нефрази совсем не такие, как мы думали. Они заботились обо мне, как о своей. Как о родной».
«Как о родной». «Домой я вернуться не могла». Щеки Кидан стали мокрыми. Тихие слезы катились, как восковые капли со свечи.
«После моего ухода к ним Нефрази стали меня готовить. Они научили меня переводить на амхарский и ааракский. Теперь я свободно читаю на этих языках и пересказываю философские тексты. Они даже драться меня заставляли, чтобы я могла себя защитить. Я была готова. Готова появиться в Укслее и унаследовать Дом Адане. Но неожиданно умерла тетя Силия, и декан… – Джун покачала головой и горестно улыбнулась, – декан привела тебя в Укслей первой».
Колени Кидан стирались о ковер – она поползла ближе к экрану.
Джун замолчала на десять секунд, тянувшихся миллиарды лет.
«Скажи я тебе, что хочу уйти с ними, ты заставила бы меня вернуться. И я послушала бы тебя, потому что всегда слушала. В кои-то веки я захотела решить сама. Захотела, чтобы ты думала, что я сбежала. Поэтому той ночью я собрала вещи… – Джун замолчала. – Ты не должна была оказаться дома».
Кидан слушала сестру, и эпизоды той ужасной ночи, спрятанные на самом дне памяти, всплыли на поверхность. Джун купила ей билет на семинар по металлоконструкциям, но на полпути туда Кидан решила вернуться домой. Ей почудилось, что она что-то забыла, гнетущее чувство не давало ей покоя, и Кидан двинулась обратно. Она дошла до сада мамы Аноэт, когда в лучах лунного света увидела Джун с окровавленными губами. Кидан колотила в запертую дверь и кричала, пока темная фигура не сгребла ее сестру в охапку и не унесла прочь.
«Ты должна была быть на семинаре, – прошептала Джун с таким глубоким сожалением, что Кидан почти ей поверила. – После этого я надеялась, что ты справишься с моим исчезновением или подумаешь, что я погибла. Жалеть о прошлом я не могла, иначе бегом вернулась бы домой. Я не смогла бы сказать тебе „нет“. Никогда не могла».
По пищеводу Кидан поднялась желчь. Слушать дальше желания не было, но Кидан цеплялась за каждое слово Джун, ждала и молилась, чтобы услышать причину всего случившегося. Какое-то объяснение.
«А потом ты появилась в Укслее и стала обвинять Сузеньоса Сагада в том, что он меня похитил. – Джун закусила губу. – Узнав об этом, я хотела сразу пойти к тебе, но Самсон… он составил другой план. Он хотел, чтобы ты сперва избавилась от Сузеньоса Сагада. Мы все этого хотели. – Голос Джун вдруг зазвучал сдавленно, по какой причине, Кидан не понимала. – Дом Адане должна унаследовать одна из нас, а не Сузеньос. Поэтому мы использовали „Тринадцатых“, чтобы его подставить, чтобы связать мое исчезновение с гибелью Рамин Аджтаф. Знаю, звучит жестоко, но Сузеньос совершил ужасные поступки, причинил боль многим людям. Мы… совершенно не ожидали, что ты станешь помогать ему. – Джун свела брови, словно это было невероятнее всего. – Сейчас это не важно. Ты должна помочь Самсону. Отдай ему артефакт солнца. У него большие планы, от которых выиграем все мы. – Джун потупилась, на губах у нее заиграла грустная улыбка – кусочек былой Джун, сохранившийся в этой неузнаваемой ипостаси. – Как Мама Аноэт? Надеюсь, ты простила ее. Я простила. Теперь, когда тебе все известно, наверное, мне можно тебя навестить».
Джун спрашивала про Маму Аноэт?
Она ничего не знала.
Кидан покачала головой. Нет, это была не ее сестра. Это дом снова пользовался ее страхом. Смесью ее тревоги и чувства вины.
Джун замялась, словно желая сказать больше. Кидан подалась вперед, дыша с трудом. Лицо Джун исчезло, и теперь на черном экране отражался лишь неподвижный силуэт Кидан.
Нет!
Кидан засуетилась, решив поставить видео снова. Послушать внимательнее. Поискать признаки физического давления или повышенной опасности. По своей воле Джун сказать такое не могла. В легких у Кидан не осталось воздуха. Она включала видео снова и снова, то слушая Джун, но приглядываясь к ее губам, к согнутым пальцам, к чистым и необломанным ногтям, к длинным брейдам вьющихся на кончиках волос. Джун похорошела и поздоровела. Кидан включала видео снова, снова и снова.
– Кидан! – позвал чей-то голос. Похоже, она заснула на диване, потому что над ней возвышался Сузеньос. – Тебе нужно встать. Поесть и вымыться. Ты до сих пор вся в крови.
Кидан не думала, что сможет встать. Каждая кость стала тяжелее, каждое движение – мучительным. Кидан проигнорировала Сузеньоса, поэтому он тяжело вздохнул и ушел.
Часы утекали один за другим, пока живот Кидан не начало сводить судорогой. Голод. Поворачиваясь на диване, Кидан радовалась спазмам. Они пригвождали ее к этому месту. Здесь она и останется до тех пор, пока ее тело не сгниет и не разложится. От безостановочного просмотра видео болели глаза.
Телеэкран погас.
– Хватит! – сказал Сузеньос. – Посмотришь снова после того, как вымоешься и поешь.
Сузеньос так сильно хотел, чтобы Кидан стала чистой, а самой ей хотелось лишь глубже увязнуть в своей грязи. Кидан встала, но одна ее нога затекла. Сузеньос поймал ее, не дав упасть, но она его оттолкнула, попыталась пройти к телеэкрану и включить его. Пальцы Сузеньоса впились ей в плечо, пригвождая ее к месту.
– Еда. Ванна. Потом я оставлю тебя в покое.
Кидан пошла в уборную, прежде всего потому, что хотела пописать. Увидев свое отражение, она остановилась. Запекшаяся кровь прилипла ко рту, к подбородку, к брейдам. Выглядела она омерзительно, и никакой водой ей не отмыться.
Коридоры мерцали, уводя Кидан в сияющую комнату – или предупреждая ее. Обсерватория выжгла ей слезы и, как прилив, потянула за струны ее сердца. Кидан скользнула на холодный пол.
Обсерватория упивалась ее болью, обтягивала ее непроницаемым пузырем. Кидан посмотрела на свое запястье – браслет исчез. Ей это все привиделось? Но ведь она уже шла на поправку, так?
Джун никто не похищал. Она ушла по собственной воле. И сделала так, что в жизни Кидан началась черная полоса. Кидан пыталась найти причину – тайную причину того, что Джун вела себя так жестоко, – но на ум ничего не приходило.
Кидан прижала голову к стене. Когда-то она клялась искоренять такое зло – и то, что зрело внутри нее, и в Укслее. Но зло было повсюду.
– Кидан? – Сузеньос открыл дверь и оглядел ее с легким беспокойством.
– Она не знает, – затравленно зашептала Кидан. – Она не знает, что я сделала, чтобы ее спасти. Мама Аноэт… – У Кидан задрожала губа. – Джун бросила меня и забыла. Она не знает, что я натворила, сколько раз я умирала, пытаясь ее найти.
Сузеньос сел на корточки, в его голосе зазвенела злость.
– Понимаю.
– Я устала. – По щеке у Кидан потекла слеза. – Я так устала!
Боль Кидан отражалась во взгляде Сузеньоса: похоже, он чувствовал ее не менее остро.
– Давай я поделюсь с тобой силой.
Сузеньос протянул ей руку и стал ждать. Этим жестом он задавал Кидан вопрос, который она хотела задать себе сама: «Сможешь жить дальше ради чего-то, кроме Джун?» Прошло очень много времени, прежде чем она потянулась к нему, отчаянно желая узнать ответ. Длинные, теплые пальцы Сузеньоса переплелись с ее пальцами.