Кидан разнесла свою комнату, ища портрет за трюмо. Его, конечно же, там не оказалось, как и шарфа Рамин. Ящики шкафов остались в беспорядке, одежда – разбросанной по всему полу. Откуда-то выпал браслет Мамы Аноэт. Кидан осторожно подняла его и, расстегнув застежку, нашла таблетку.

Сейчас держа ее в руках, Кидан чувствовала облегчение, собственные былые замыслы давали твердую почву под ногами.

– В чем дело? – У двери комнаты стоял Сузеньос.

Кидан быстро спрятала браслет, встала и повернулась к нему.

– Это ты вынес портрет из моей комнаты?

Кидан хрипела от отчаяния: назвать бы Сузеньоса виновным и покончить с этим безумием.

– Это ты нам угрожаешь? – продолжала Кидан.

– Нам?

– Слен и теперь Юсефу. – Кидан мерила комнатку шагами, заламывая пальцы. – Шарф Рамин тоже исчез.

Похоже, Сузеньос пожалел ее, потому что спросил:

– Кто был рядом, когда Слен и Юсеф совершали свои преступления?

Кидан захлопала глазами, потрясенная тем, что от страха пропустила очевидную зацепку.

Тит Левин. Он убил Рамин, а после того, как Юсеф убил Руфиала, Слен велела ему избавиться от трупа. Кидан сбросила его со счетов как мертвого, но мертвый не значит неспособный связаться с живыми. Тит успел кому-то рассказать? Да, конечно. Наверняка успел.

Кидан швырнула свой золоченый ночник в стену, разбив его.

– Ночник был из Марокко. Его подарила мне милая пожилая дама, – с грустью проговорил Сузеньос. – Мне он очень нравился.

– Это либо «Тринадцатые», либо снова Нефрази. – Кидан продолжала мерить комнату шагами. – Какого черта им от нас нужно?!

– Полагаю, ваше внимание. Им нужно напугать вас.

Кидан стиснула стул у трюмо и попыталась восстановить дыхание. Она смотрела на точку в полу и чертила привычные фигуры.

– Но не из-за этого ты стала крушить мои сокровища, ведь так?

Кидан долго молчала, а потом хрипло ответила:

– Слен и Юсеф думают, это устроила я. Зачем я сохранила тот портрет?

– Хочешь, отвечу?

Высокомерный тон Сузеньоса разозлил Кидан.

– Нет.

Дранаик улыбнулся:

– Птичка, это же очевидно. Тебе хотелось иметь напоминание об их порочности, чтобы мириться с собственной. – Сузеньос отошел от двери и с тоской взглянул на осколки ночника. – Разумеется, ты по-прежнему считаешь друзей идеальными, понятия не имея, что они достались тебе надломленными.

– Они не чудовища. – Кидан стиснула зубы, хотя ее голос дрожал. – Они жертвы, их сбили с толку, у них не было выбора.

– Ты жертва, тебя сбили с толку, у тебя не было выбора, – многозначительно повторил Сузеньос.

От этих слов сердце Кидан болезненно сжалось. Она впрямь была жертвой, хотя никогда не позволяла себе такое утверждать. Жертвы заслуживают понимания и сострадания. Смутьянов изгоняют, иссекают, как инфекцию из плоти мира. Грудная клетка расширилась, на глаза навернулись безудержные слезы. Да что с ней не так? Почему она теперь все время плачет?

Напуганный ее реакцией, Сузеньос подался вперед, очерчивая мокрые дорожки у нее на щеках. От столь внезапной нежности у Кидан задрожала спина. Сузеньос хотел стереть ее слезы, но она отвернула голову. Это было уже слишком. Тень его руки повисла в воздухе, потом медленно опустилась.

– Они совершили чудовищные поступки, но ты за них переживаешь, – мягким, как теплый дождь, голосом продолжал Сузеньос. – Прости их и прости себя.

Кидан не могла заставить себя поднять на него взгляд.

– Знаю, ты рассказывал Юсефу о Руфиале и о «Тринадцатых». Подтолкнул его…

– К убийству. Да.

Кидан резко подняла голову и вытаращила глаза.

– Зачем?

Сузеньос долго смотрел на нее угольными глазами.

– Чтобы научить тебя.

«Если позволишь, я научу тебя тысяче способов себя любить».

Сузеньос подтолкнул Руфиала к убийству… ради нее. От ужаса слова не шли на язык.

– Что ты такое говоришь?!

– Затем, чтобы показать тебе: если ты любишь их такими, как есть, за их естественные слабости, то сможешь полюбить и себя за свои.

– То, что совершила я, и то, что совершили они, несоизмеримо. И никогда не будет соизмеримо. Я убила единственную мать, которую имела. – Голос Кидан сорвался, словно его выдернули из самой глубины ее души, так что останется шрам.

Сузеньос не дрогнул и победу ей не отдал.

– Чтобы защитить. Кидан, ты убила, чтобы защитить. Ты ведь думаешь, что, устранившись из этого мира, всех защитишь. Твоя смерть не покончит с насилием. Она лишь огорчит тех, кому ты дорога.

Кидан дико замотала головой, не в силах разговаривать. Но что-то в его черных глазах заставило ее успокоиться и понять. Кидан отражалась в его взгляде, но не такой, как есть, а, пожалуй, такой, какой станет. В зрачках Сузеньоса ее силуэт был обрамлен вечным пламенем, как у богини смерти.

Сузеньос шагнул к Кидан и, низко наклонив голову, запустил длинные пальцы в ее брейды. Его прикосновение и успокаивало ей нервы, и заряжало их электричеством. Кидан сжала кулаки, не давая себе схватить его рубашку.

– Этот мир обожает наказывать девушек, мечтающих во тьме. Я перед ними преклоняюсь.

Слова лились в Кидан, как запретная вода, заставляя ее дрожать. Закованное в оковы чудовище внутри нее предательски мычало в ответ.

Сердце Кидан замерло. Она позволила своему пальцу настучать на бедре символ, но он застыл в нерешительности. Каждый раз, когда Кидан толкала его вперед, палец замирал. Символа, точно передающего ее состояние, не существовало. Сузеньос явно почувствовал ее нерешительность, потому что его взгляд скользнул на ее напряженные пальцы. Он осторожно взял их в руку, помогая расслабиться.

А потом поднес к своим мягким губам. Кидан смотрела во все глаза. Тени у нее в комнате шевельнулись, окутывая их неумолимой тьмой. После всего, что она ему сделала, Сузеньос продолжал к ней возвращаться. Добрую и снисходительную себя она ему не показывала. Однако он терпел ее ненависть, ее злость, ее грубость. Возможно, он единственный в мире мог выносить ее неприглядную сторону и всегда… оставаться рядом.

На секунду, касаясь губ Сузеньоса, пальцы Кидан поняли, что им делать. Они потянулись к его щеке и почти нежно погладили его гладкую кожу. В глазах Сузеньоса вспыхнуло слабое удивление, но он не отстранился. Кидан пометила его мизинцем, нарисовав ему под подбородком новую фигуру. Кольцо, пересеченное тремя линиями. Оно заставило Кидан нахмуриться. Такого символа Кидан прежде не видела, но откуда-то его знала. Может, из снов.

Стук где-то в доме заставил Кидан подскочить. С бешено бьющимся сердцем она прижала ладонь к груди. Сузеньос прислонился к подоконнику, удивленно улыбаясь. Луна серебрила его почти обсидиановую кожу.

Кидан старалась не замечать, как перекатываются мышцы рук Сузеньоса, когда он складывал их на груди, или как колыхнулась ткань его рубашки, обнажая смуглый живот. Тогда, в гостиной, под ее ладонями они казались восхитительно сильными. В горле у Кидан пересохло, ее комната наполнилась ароматами… масел розы и эвкалипта. Колечко пара обвилось Кидан вокруг шеи, отчего стало так жарко, что захотелось раздеться. Ну или раздеть Сузеньоса.

Кидан быстро сглотнула. Слегка нахмурилась. Мало она насладилась им в День Коссии. В день пьянящей свободы, который она не могла пропустить.

– Птичка, ты на меня глазеешь.

Щеки Кидан зарделись, она заставила себя отвести взгляд.

Сузеньос засмеялся гортанным смехом.

– Ты звенишь от напряжения. Если хочешь, я помогу расслабиться. Тебе нужно только попросить.

«Боже!»

– Как насчет ванны? – продолжал Сузеньос, отчаянно сдерживая улыбку. – С маслами розы и эвкалипта?

Кидан вскинула голову, разъяренная и испуганная.

– Что ты сказал?

Иллюзия пара загустела, Сузеньос пропустил ее сквозь пальцы, не сводя с нее любопытствующих глаз.

– Интересно. Похоже, боль в обсерватории не единственное ощущение, которое мы с тобой делим в этом доме.

Кидан знала, что дом обостряет эмоции и мучает ее воспоминаниями о Маме Аноэт и Джун. Но делать вот это? Обнажать ее мысли о нем? Это было просто унизительно.

Кидан заставила себя сосредоточиться. Думать о портрете и о шарфе. Пар постепенно рассеялся, а потом раз, и исчез.

Сузеньос изогнул бровь.

– Если хочешь помочь, скажи, как мне заставить Слен и Юсефа понять, – серьезно проговорила Кидан.

Сузеньос вздохнул, но сказал:

– Когда-то у меня был друг, очень похожий на членов твоей маленькой группы. Познакомились мы детьми, горлопан-служка и принц. Кто был кем, догадаешься сама. Однажды он оскорбил меня, уже не помню, при каких обстоятельствах, и я пожелал, чтобы его выпороли. Но куда больше того я желал, чтобы он служил мне, когда я захочу.

– Приятно слышать, что ты с детства был ублюдком.

Губы Сузеньоса растянулись в улыбке.

– Нет, приятно было, когда он кормил меня фруктами, одевал, пел мне – и все это с ненавистью в глазах.

– Ты же сказал, что вы были друзьями?

– Не торопись. Крепкая дружба всегда начинается с вражды. В день моего пятнадцатилетия мародеры напали на окраины города, которым я правил. Они убили его сестру, уничтожили мою репутацию в глазах моего отца – и мы со слугой впервые сошлись во мнении. Я подарил ему королевские доспехи, и мы вместе пустились в бешеную погоню. Разумеется, мародеров мы нашли и перебили. Быть смертным и убивать врагов сильнее и старше тебя – с этим не сравнится ничто.

По спине у Кидан побежали мурашки.

– Наслаждение насилием сделало нас друзьями. До сих пор не нашлось существа, способного понять мою кровожадность так, как он. Сперва в ипостаси смертного паренька, потом молодым дранаиком.

Ну конечно. Раз паренек был его слугой, он был при дворе, а Сузеньос вынудил их всех стать вампирами.

– Если его тоже обратили, где сейчас твой наперсник-разрушитель? – спросила Кидан.

В лице Сузеньоса появилось что-то непонятное. Возможно, это была ностальгия.

– Мы расстались из-за нарушенного обещания. Я выбрал этот дом, твоих родных.

– Мои родные умерли. – Кидан не хотела, но ее слова прозвучали резко. – Оставаться здесь тебе больше не из-за чего. По нашей договоренности я не должна заставлять тебя уезжать. Ты здесь ради чего-то другого. Такого, о чем ты не хочешь мне рассказывать.

Сузеньос медленно расплылся в довольной улыбке.

– Ты понравилась бы ему. Такая же недоверчивая. Отвечая на первый твой вопрос, о том, как убедить Слен и Юсефа, – избавься от своих друзей. Пользу из них ты уже извлекла, и теперь они тебя ограничивают. Со временем они станут недовольными и несчастными. Напичканные вашими тайнами, они превратятся в злейших врагов.

Казалось, он говорит по собственному опыту. Сузеньос постоянно делился обрывками своей истории, но полную картину составить не давал.

Кидан покачала головой:

– В тот день ты не позволил мне увидеть, что случилось с твоими придворными. Вас мучили. Страшно мучили… Кто творил с вами такое? Они ускользнули?

Сузеньос помрачнел, плотнее сложив руки на груди. Настроение у него изменилось медленно, но при этом кардинально, только Кидан не дрогнула. Он обмолвился, что ее родные застигли его в бегах.

– Скажи, от чего ты бежишь? – настойчиво спросила она, делая шаг к нему.

– Ни от чего.

– Ладно. – Кидан потупилась. – Кажется, я и сама знаю.

– Что ты знаешь?

– Джи Кей сказал, Инико пришлось бросить своих любимых, выполняя приказ. Инико называет тебя лидером и слушается только тебя. Ты бросил своих придворных, да? Так ты сбежал от неведомой силы, державшей тебя в западне.

Сузеньос повернулся к окну, потирая подбородок.

– А если и так? Дальше будешь осуждать меня?

– Я тебя не осуждаю.

– Твои глаза говорят другое.

Кидан закусила щеку. Ей не хотелось оказываться правой. Сузеньос сделал своих придворных бессмертными, потому что терять их было невыносимо. А потом бросил их, дабы укрыться в безопасном месте?

– В чем дело? – вдруг спросил Сузеньос, заставив ее вздрогнуть. – Не отмалчивайся. Тебе всегда есть что сказать.

– А что я должна сказать? – В глазах Кидан полыхал огонь. – Я бы никогда не бросила друзей.

– Нет, ты бы предпочла умереть за них. Думаешь, это тебя оправдывает? – язвительно спросил Сузеньос. – Позволь спросить тебя кое о чем. Что есть абсолютное прощение? Умение жить с содеянным, умение чувствовать боль своих жертв, когда стоишь на коленях в холодной комнате, или самоубийство, чтобы спрятаться от своих ошибок?

– Я…

Сузеньос буквально истекал кровью, уязвимый как никогда. Оба понимали: он рассказал больше, чем хотел.

Кидан плавала в черноте его глаз, барахтаясь в обилии секретов.

– Ты ведь тоже себя наказываешь, да? – шепотом спросила Кидан. – Сожалеешь о том, как поступил с ними?

Сузеньос замер, будто его ударили.

– Мне нет нужды себя наказывать. Ничего плохого я не сделал.

Резкий тон и резкие слова говорили Кидан об обратном. Она шагнула к Сузеньосу, и тот, насторожившись, втянул воздух.

– Годы, Сузеньос. Ты потратил годы, стараясь укротить боль и подчинить дом себе. Не получается у тебя потому, что ты продолжаешь себя наказывать.

У Сузеньоса задвигались челюсти, будто он снова смотрел на Тита, языком нащупывая гвоздь, спрятанный в нёбе.

– До сих пор я не понимала, – осторожно начала Кидан, – но это же видно по всему дому. Ключ, который ты носишь на шее; артефакты, которые ты ежедневно осматриваешь и восстанавливаешь; обсерватория, где ты от них отбиваешься. Ты скучаешь по ним, Йос, и это тебя убивает.

Меж бровями Сузеньоса залегла чуть заметная складка. Кидан была близко. Ближе, чем когда-либо, к тому, что он от нее скрывал.

– Если они живы и здоровы, почему ты не отправишься за ними?

У Сузеньоса задрожали мышцы плеч, кулаки сжались и разжались. Кидан напряглась, готовясь к выбросу эмоций.

– Посмотри, что они с тобой сделали, – мягкий голос Сузеньоса терзал Кидан. – Посмотри, что с тобой сделали твои близкие! А ты хочешь, чтобы я отправился искать своих придворных.

Щит Кидан исчез, как огонек на сильном ветру.

– Чем шире твой круг, тем больше желающих ранить, – шепнул Сузеньос. – Мне доводилось испытывать подобное, уверяю тебя. Тебе это не нужно.

Кидан не ответила, Сузеньос с безысходностью посмотрел в пол, потом ушел.

Кидан бросилась на кровать и закрыла глаза. Сила, которая давила на них изнутри, становилась просто невероятной. Слова Сузеньоса заставили содрогнуться. Годами жить одной… Даже думать об этом было невыносимо. Ни за что и никогда, с нее хватит! Перед мысленным взором промелькнули лица Юсефа и Слен. Холодные и обвиняющие.

Кидан опустила руку в карман и надела браслет. Давление внутри глаз сперва стихло, потом исчезло. Продолжительность своей жизни определять только ей, если захочется, есть выход. Кидан потянулась за наушниками и спряталась от реальности в видео Джун. Но вместо бодрого голоса, которыми Джун рассказывала свои истории, услышала мрачный: «Искорени все зло. Уничтожь их».

Кидан вырвала наушники из ушей и швырнула в другой конец комнаты, потом сжалась в комок и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Когда все это кончится?