Тит Левин оказался желтолицым дранаиком в дорогом длинном тренчкоте. Он пах одеколоном и сигарами и говорил с легким акцентом, предлагая Кидан пирожные. Они прошли в «Аксум Буна», небольшое кафе на территории кампуса, и сели у окна, усеянного пятнами моросящего дождя. Не такого Кидан ждала, представляя себе напавшего на Джун. С другой стороны, эти же руки, сейчас ломающие перед ней изысканное пирожное, держали за горло трепыхающуюся Рамин Аджтаф, прежде чем сбросить ее с башни.

– Слен поговорила с тобой?

– Да, поговорила. – Кидан понизила голос: – Кровь на губах Рамин… Зачем ты испачкал ей губы кровью?

Тит вскинул идеальную бровь.

– Потенциально изобличающие меня факты я могу разглашать лишь в День Коссии.

– Я никому не скажу.

– Я тебя не знаю.

– Меня знает Слен и не сомневается, что свое слово я сдержу.

– Может, и так, но на меня эта отзывчивость не распространяется. Вдруг ты сдашь меня сиционам?

Терпение Кидан таяло.

– Ты как-то связан с Джун Адане?

– С Джун… – Тит несколько раз перекатил на языке ее имя. – К сожалению, нет.

– Тогда почему?..

Тит подался вперед. Кидан повысила голос, и официантка глянула на них с любопытством.

– Через несколько недель будет День Коссии. Приходи на него, тогда мы сможем поговорить свободно. Никак иначе со мной связаться не пытайся.

На этом Тит ушел.

Домой Кидан вернулась мокрая и несчастная. У нее наконец была новая зацепка, ведущая к Джун, и подобные отлагательства раздражали. Кидан захлопнула парадную дверь, дрожа, повесила на вешалку шарф и куртку и, поднявшись к себе в комнату, навзничь упала на кровать.

Взяв наушники, Кидан стала проигрывать видео Джун.

«Привет, ребята! – донесся до нее беззаботный голос сестры. – Вы не поверите, что я сегодня сделала в школе! Мне так неловко…»

Кидан словно вернулась домой. Голос Джун на видео звучал намного добрее, чем у той, что навещала сестру в реальном мире. Порой Кидан не могла определить, которая из них ее настоящая сестра. Джун на видео была улыбающейся, нервничающей и доброй. Джун в этом доме была жестокой и безжалостной. Может, это Кидан нравилось искажать реальность, превращая красивые вещи в орудия самоистязания?

– Тяжелый день? – спросил Сузеньос, заставив ее подскочить.

Он прислонился к двери, наклонив голову набок. Постоянно видеть его дома было странновато.

Кидан вытащила наушники.

– Это все Тит. Он предложил мне больше рассказать о Рамин, но при условии, что я приду на День Коссии.

Сузеньос помрачнел.

– Акторы на День Коссии не допускаются. Вам полагается освободить кампус.

Кидан прошла мимо него к шкафу и сняла свитер за дверцей.

– Сможешь меня сопровождать?

– Тебе нельзя идти.

– Почему нельзя?

– Он тебя убьет.

Слова Сузеньоса звучали так угрожающе, что Кидан отреагировала не сразу, молча натягивая футболку.

– Я готова рискнуть.

Когда Кидан вышла из-за дверцы шкафа, Сузеньос скрестил руки на груди и мрачно смотрел в пол.

– Еще думаю, что если ты пойдешь на праздник, то увидишь вещи, которые лучше не видеть.

Кидан хохотнула:

– После всего, что видела, я не буду шокирована, уверяю тебя. Кроме того, это официальная просьба.

Лицо Сузеньоса осталось напряженным, но он кивнул. Кидан нравилось, что он теперь ее слушает. Их договоренность смещала власть в доме туда-сюда, как на чашах весов, но Сузеньос еще не набрал ее столько, сколько грозился. Кидан надеялась, что его следующая просьба будет серьезней. Она даже беспокоиться начинала. Чего он ждал?

– Хочешь снова от меня напиться? – спросила она, отодвигая футболку от горла.

– Нет, сила тебе понадобится.

– Для чего?

Сузеньос достал флягу и поморщился: такой легкой она была.

– Для пребывания в нашей комнате пыток. Помоги мне подчинить дом себе. Других просьб у меня сейчас нет.

В недели, остававшиеся до Дня Коссии, они проводили в обсерватории все больше и больше времени. В те разы Кидан рыдала, задыхалась и четырежды теряла сознание.

Каждый раз она с диким рыком бросалась на Сузеньоса. Она так ясно видела, как убивает его, а потом вырывает себе сердце, что в той комнате невыносимо было чувствовать свой и его пульс. Чувствовать его дыхание. Убийств требовала Джун. Кидан приходилось сопротивляться, выпрашивать еще немного времени, перечислять доводы, как слова молитвы. Сузеньос поможет ей спасти других. Он искупит свою вину. Кидан тоже поможет спасти других и искупит свою вину.

Сузеньос выходил из обсерватории с глубокими следами укусов и царапинами на коричневом лице и груди. Он каждый раз касался бусинок крови, удивляясь, что его так легко ранить, и стискивал зубы.

– Прости, – шептала Кидан в коридоре, глядя, как затягивается его рана.

– Ты давно мечтала меня убить. Не вини свое тело за такую реакцию. – Сузеньос морщился, глядя, как на его торсе бледнеет большой синяк.

Кидан пригладила волосы.

– Я не знаю, почему это не проходит.

Сузеньосу, по крайней мере, становилось легче – ему удавалось проводить в обсерватории по семь часов.

– Час – тоже хорошо, – уверял Сузеньос, кривясь от разочарования. – Тут ни к чему засекать время. Задача – не бояться боли, но мне кажется, я лишь учусь лучше ее переносить.

Кидан вспомнила источник его боли – попытки спасти придворных от смерти. Теперь она знала, что в вампиров он их обратил насильно. Потом их захватило что-то жестокое, пытавшее их в бесконечном круговороте… пока Сузеньос не разорвал связь, не позволяя ей смотреть дальше.

– Где они? – тихо спросила она. – Твои придворные?

Сузеньос замер. Его тело стало таким неподвижным, что Кидан поняла: не ответит.

– Они живы?

В напряженном лице Сузеньоса читалось чувство вины, но в чем именно, Кидан не знала.

Девушка медленно выдохнула:

– Можешь мне не отвечать, но раз ты годами пытаешься овладеть этой комнатой, вероятно, об этом стоит поговорить.

Сузеньос медленно поднялся на ноги и посмотрел на комнату, как на дикого зверя.

– Говорить тут не о чем. Они сгинули, и у меня осталось лишь бессмертие.

Кидан вгляделась в сильные мышцы его спины.

– Это впрямь для тебя самое важное?

Сузеньос глянул через плечо, глаза у него были сама суровость.

– Да. Было, есть и будет.