Следующие несколько дней Кидан тенью следовала за Юсефом, отчаянно стараясь держать его подальше от голодного взгляда Руфиала Мэкэри. По выходным Юсеф отправлялся в город с Джи Кеем и часто предпочитал проводить время в большом зале Андромеды, где Слен упражнялась в игре на скрипке. За левым крылом там была большая пустая комната, идеально подходящая для восхитительно бередящих душу звуков, взмывающих к изогнутым куполам.

По краям комнаты, где Слен играла, а Юсеф рисовал, по-турецки сидя в центре пола, стояли лишь греческие и римские статуи, примечательные дорогим белым мрамором.

На холодном мраморном полу сидела и Кидан, завороженная музыкой. Она поглядывала на Юсефа, отмечая, какая часть мироздания занимает его сейчас. Сегодня это была Слен: голова наклонена, подбородок прижат к скрипке, пальцы на виду, предплечье отведено назад в движении.

Юсеф уже держал в руке ластик.

– Ее глаза. – Он стал ожесточенно тереть ей лицо, и в серебристом крошеве Слен осталась слепой. – Не могу нарисовать их как надо.

Кидан унесли высокие и низкие волны нот. Слен явно любила свое искусство и, закрыв глаза, встречала приливы и отливы печальной мелодии. У Кидан чуть глаза не затуманись, когда Слен сыграла последнюю ноту с такой бесконечной интенсивностью, что Кидан не сомневалась: сейчас лопнут струны. Та последняя нота пронзила ее тело, мрамор, ядро земли.

Закончив, тяжело дышащая Слен подняла глаза на своих слушателей:

– Ну, как вам?

– Ты великолепна, – хором ответили Юсеф с Кидан и улыбнулись.

Слен убрала скрипку в футляр и села рядом с ними.

– Надеюсь на следующий год стать солисткой.

Кидан с любопытством на нее посмотрела:

– Ты обожаешь скрипку, да?

Слен кивнула.

Взгляд Кидан упал на изувеченные ладони Слен и на перчатки, которые та натягивала

Кидан наморщила лоб.

– Вопреки всему?

Слишком поздно Кидан пришло в голову, что вопрос грубый. Сидящий рядом с ней Юсеф замер. Ситуацию явно знал и он.

Кидан попыталась извиниться, взять свои слова обратно. Что за черт с ней творится?

Но Слен ответила:

– Если я возненавижу скрипку, он победит. Он заберет у меня куда больше нескольких кусочков кожи.

Юсеф потупился и крепко сжал рашкуль.

Кидан разглядывала мрамор, пропуская через себя слова однокурсницы. Слен оказалась сильнее, чем думалось Кидан. Чтобы любить отравленную часть себя, требовалась огромная сила. Играя, Слен каждый раз высасывала из себя яд. Каково это? Наполнять рот токсинами и выплевывать их вместо того, чтобы сглотнуть?

Кидан грустно скривилась.

– Не позволять врагу побеждать – мне это нравится. Мы с сестрой… пытались подольше сохранить свой амхарский, но в итоге его потеряли. Наша приемная мать об этом позаботилась. Раньше меня это не беспокоило, но сейчас… – Кидан осеклась, не до конца понимая, зачем рассказывает им об этом.

Юсеф глянул на нее с состраданием:

– Мне очень жаль.

Слен же встретила ее взгляд с твердой решимостью.

– Я могу учить тебя амхарскому.

Слова благодарности застряли у Кидан в горле, и она смогла только кивнуть. Напряжение таяло, как лед, и она почувствовала себя немного лучше.

Юсеф снова нарисовал Слен глаза, потом вдруг опять схватился за ластик.

Кидан покачала головой:

– Ты никогда не бываешь доволен своей работой?

– Только не когда все вокруг напоминает мне, что она не хороша.

– Все вокруг? Неужели?

– Я пытаюсь выйти на уровень, достижимый лишь с десятилетним опытом. Юсефу из будущего известны каждый ракурс, каждая ошибка, каждая техника. Я соревнуюсь с его мастерством и ненавижу за это свою работу.

«Какое ужасное состояние».

Юсеф вздохнул:

– Но я чувствую, что могу быть великим. Это как пульс у меня под пальцем. Паршиво осознавать свой потенциал. Каждый день, когда ты к нему не приближаешься, кажется потерянным.

Кидан подняла глаза к сводчатому потолку.

– Стремление к совершенству есть напоминание о том, что мы всегда будем несовершенны. – Себе на удивление, Кидан прекрасно помнила цитату с дранактии. – Это дает свободу, согласен?

– Скорее звучит, как проклятие. – Юсеф стер один глаз. – Дом Мэкэри предлагает выкупить художественный музей Дома Умилов. Если в этом году я не сдам дранактию и не стану совладельцем, то потеряю его.

Кидан слышала, что после ареста Омара Умила статус художественного музея Дома Умилов понизился, но на молодежной выставке искусств неминуемо открывали новые имена и собирали пожертвования миллионами. Престижную выставку регулярно устраивали Умилы. Участие Руфиала Мэкэри несомненно увеличивало и без того растущее напряжение Юсефа.

Тишина продолжалась несколько минут. Слен потянулась за сумкой и придвинула к Юсефу банку с «Деструктивно-креативной чушью». Кидан хрипло хохотнула. Юсеф покачал головой и положил в банку мятый доллар.

Кидан стала лучше понимать их отношения. То, как искусство их сблизило.

– Уроки можно начать сегодня вечером. – Слен повесила футляр со скрипкой на плечо и встала. – В башне отделения философии?

Кидан кивнула и слабо улыбнулась:

– Я приду.

Юсеф наблюдал, как Слен направляется к двери.

– Она никому не рассказывает о случившемся. Хорошо, что она тебе доверяет. Вряд ли она рассказала бы мне, если бы я не увидел ее сразу после того инцидента… Было очень много крови. – Юсеф стиснул зубы, потом заглянул Кидан в глаза с необычной для себя серьезностью. – Помоги ей. Она не позволяет мне помогать ей, но, может, позволит тебе.

Кидан кивнула, тотчас еще больше проникаясь к Юсефу.

Парень перелистал свой альбом. Появился рисунок углем, изображающий знакомые руки – элегантные, с маникюром – в движении. На тонком запястье болтались винтажные часы.

У Кидан перехватило дыхание.

– Это… Рамин?

Юсеф обвел рисунок полными слез глазами.

– Да.

Кидан практически слышала, как сломанные часы тикают, но стоят. В груди у нее образовалась гулкая пустота.

– Рамин понравилось бы.

Юсеф снова перелистал альбом. На этой странице изображались руки крупнее, чем у Рамин. Они держали старую книгу, меж страницами которой висела цепь с фалангами. Прорисовка каждой вены, каждого дефекта кожи была бесподобной. Руки Джи Кея.

Увидев рисунок своих рук, Кидан перестала замечать комнату, в которой находилась. Ничем сверхъестественным ее руки не отличались – ладони грубые, ногти повреждены постоянным черчением спасительных символов – изюминка заключалась в движении, которое запечатлел Юсеф. Кидан теребила браслет из бабочек, сжимая пальцами отсек, где скрывалась голубая таблетка. Разумеется, сам того не зная, Юсеф отразил ее сущность, хотя нарисовал лишь руки.

В горле у Кидан встал ком.

– Зачем… зачем ты это нарисовал?

– Это мои заявки на молодежную выставку искусств. Руки всегда казались мне выразительнее лиц.

Кидан коснулась браслета и обожглась о холодный металл. В каком ракурсе ей хотелось бы быть запечатленной, она точно не знала сама.

Не подозревая о ее смятении, Юсеф продолжал объяснять:

– Думаю, это началось с моего отца. Чистые руки всегда были его пунктиком. Он мыл их по десять раз на дню, даже когда рисовал. Пальцы пачкать не любил. – Юсеф рассмеялся мертвым смехом. – Руки он держал в идеальной чистоте, пока не перебил половину наших дранаиков. Тогда они стали окровавленными. Наши родители все с приветом.

Боль Юсефа была такой сильной, что у Кидан закололо сердце. Каково было Юсефу свидетельствовать против отца? Видеть столь ужасный поступок, совершенный членом своей семьи? Кидан захотелось вернуться назад во времени, дотянуться до юного Юсефа и вырвать его из-под Омара Умила. Точно так же она хотела освободить Слен от Корила Квароса.

– Тебе не обязательно говорить о нем, – честно сказала она.

– Говорить тут не о чем. Он убийца. Позор. Как я могу унаследовать свой Дом, если у нас такая слава?

Когда Юсеф посмотрел на Кидан, его лицо было невыносимо мрачным, и девушка сжала руки в кулаки, чтобы не обнять его.

– Продолжай принимать решения, которые не принял бы твой отец. Как сказала Слен, нельзя позволять врагам побеждать, верно? – Кидан попыталась улыбнуться.

Юсеф фыркнул и медленно кивнул.

Кидан вгляделась в слепые глаза Слен на наброске Юсефа и невольно подумала, что так лучше отражается суть ее взгляда. Сейчас в лице Слен появилась безжизненность, стальная броня, за которую не проникнуть. Это и притягивало Кидан, как мощный прилив.

Возможно, главным было не сдаться, а выжить, вопреки шрамам и щипкам, среди праведного гнева. Какая опасная, опасная мысль.