Как пессимизм возвышает мировую скорбь на степень теоретического холодного знания о величине и всеобщности страдания, также точно он очищает и сострадание, выводя его из сферы конечной случайности и превращая его в величавое строго замкнутое и собою владеющее стремление к избавлению — не своего я, а всего великого целого. Пессимизм научает нас, что случайное индивидуальное сострадание, вообще говоря, должно не попадать в цель и чаще вредит, чем приносит пользу тому, кому бы хотело помочь, так как оно часто нападает на телеологически-необходимое страдание и питает в других ту иллюзию, что страдание существенно обусловлено внешними причинами. Но пессимизм научает нас также и тому, что телеологически необходимая мера страдания в целом уже далеко превзойдена и что поэтому, вообще говоря, и помимо особых обязательных случаев из педагогической и криминальной области, было бы сумасшествием еще умножать данное без нашего содействия страдание, чтобы тем скорее и вернее вести людей к их спасению путем страдания. Пессимизм понуждает нас держаться настоящей середины между этими двумя крайностями, допускать лишь в тесных границах и сострадательную помощь ближнему и умножающую страдания дисциплину, употребляя и то и другое с мудрою предусмотрительностью, а за то посвятить всю нашу силу борьбе за возрастающее господство над силами природы и за улучшение социальных, политических и церковных учреждений; ибо мера свободы человека от природы и мудрое устройство тех связей, которые ограничивают его социальную свободу — вот главные факторы, определяющие область устранимого страдания, и на их же основе развивается прогрессивная культура.

Поскольку мировая скорбь есть универсальное сострадание, она находит свое законное удовлетворение с одной стороны в прогрессирующей технике и социальной реформе, а с другой стороны она реализуется в универсальном стремлении к избавлению, которое может осуществиться лишь посредством совокупного мирового процесса. Если сострадание хочет быть истинно плодотворным, то оно должно во всяком случае отказаться от своего случайного индивидуального и немедленного удовлетворения и должно преследовать свои предварительные паллиативные цели путем прогрессирующей техники и социальной реформы, окончательную же свою цель оно должно осуществлять, отдавшись телеологическому мировому процессу безо всяких соображений о своем или чужом благополучии. Оба эти рода деятельности суть служения нравственному мировому порядку, имеющему и социально-эвдемонистическую и эволюционную сторону, причем первая подчинена второй, и обе в каждом пункте взаимно проникают друг друга. Истина пессимистически очищенного универсального сострадания есть таким образом не что иное, как деятельное служение нравственному мировому порядку в его двухстороннем значении, или одним словом — этическая работа.

Чем дольше и ближе кто-нибудь знаком с теоретическим пессимизмом, тем более привыкает он к этой истине и тем легче отделывается от личной склонности к мировой скорби, которая своим сентиментальным расслаблением более всего мешает твердой, бодрой и постоянной деятельности на службе нравственным задачам и обязанностям. Как несомненно, что минутное, индивидуально-направленное и потому случайное и ограниченное сострадание неспособно возрастить на своей почве нравственность, так же несомненно и то, что сострадание, перешедшее от своей случайности и ограниченности к пребывающей универсальности, очищенное и превращенное из мировой скорби в тенденцию к социальной реформе и в универсальное стремление к спасению, вводит нас в самую сущность нравственности; к этому очищению призван теоретический пессимизм, а в соединении с эволюционным оптимизмом, он и практически для этого вполне способен.5

Так как самое воспитание есть нравственная деятельность, и педагогика — член этики, то нравственное последствие пессимизма должно иметь силу и в воспитании. В самом деле, если точнее рассмотреть ходячие педагогические учения и принципы, то не трудно увидеть, что они, сами того не замечая и не высказывая, основываются на пессимистических предположениях, коих прямое признание и обна́ружение есть единственное, что́ может сообщить этим педагогическим учениям силу мотивации, которой иначе им недостает. Частью они даже исполнены внутренних противоречий, если отрешить их от этого скрытого пессимизма, и во всяком случае они несогласимы и несовместимы с оптимистическими предположениями, которым педагогика с прошлого столетия поклонялась к собственному вреду, как какому-то непреложному Евангелию.

Новейшая этическая педагогика учит, что юношество следует приучать к возможно простому и беспритязательному образу жизни и ради этого, для достижения желательного довольства малым, должно воспрещать воспитанникам и такие удовольствия, которые они могли бы доставлять себе по своему имущественному положению. Она учит, что жажда удовольствий и наслаждений соответствует недостойному миросозерцанию и необходимо приводит рано или поздно к разочарованности и отвращению от жизни, и что только работа на служение обязанности и идеальным жизненным целям может дать жизни прочное, достойное и сносное содержание. Она оспаривает практический материализм, то-есть исключительную и безоглядочную погоню за материальными благами, которая ведет лишь к чувственному, в конце надоедающему благосостоянию, делает в борьбе человека грубым и невнимательным к чужим правам и чужому благу, затемняет и подавляет высокую цену идеальных стремлений. Но она борется также против погони за счастием и в более тонких и высоких формах эвдемонизма, как против эгоизма, унижающего идеальные цели и смешивающего цели со средствами. Она восстает против эгоистического карьеризма, для которого споспешествование идеальным целям низводится в средство для удовлетворения личного честолюбия и требует вместо этого самоотверженной верности долгу в работе для Бога, в смиренном терпении относительно часа собственного счастия, которое если придет, то упадет в лоно, как незваный-нежданный дар богов. Она признает не настоящею всякую нравственность, которая хотя и вызывает видимость морально-обязательных деяний, но определяется только надеждой на награду и страхом вреда; она заподазривает здесь неподлинную псевдо-мораль даже тогда, когда чаемая награда имеет самый тонкий духовный и внутренний характер, именно когда она совпадает со внутренним удовлетворением вследствие сделанного добра. Нравственная педагогика борется с эгоизмом, как во всякой другой форме, так и в этой, и противопоставляет ему требование делать добро не потому, что оно доставляет удовольствие делающему, а ради самого добра.

Она отвергает эгоизм как корень всякого зла, который только не на всякой почве произращает злые плоды и порождения, и учит, что всякое стремление может быть нравственно добрым, только как стремление к неэгоистическим целям, что действие может быть добродетельным только тогда, когда оно совершается ради самого себя, т.-е. ради дела, и что только одно велико и благородно: не искать своего. Она учит, одним словом, что никто не имеет права требовать счастья для себя, и что человек существует не для того, чтобы быть счастливым, а для того, чтоб исполнять свой долг в служении целому.

Но если бы эвдемонологический оптимизму был прав, то нельзя было бы понять, почему следует иметь в виду довольство малым и беспритязательность, а не приобретение ловкости для доставления средств удовлетворять самым высоким притязаниям. Если правда, что улучшение внешнего житейского положения опасно для душевного мира, что довольство живет скорее в хижинах, чем во дворцах, и что оно лучше упрочивается самоограничением нежели погоней за удовлетворением усиленных и утонченных потребностей, то этим уже сделана та уступка пессимизму, что либо внешний мировой порядок, либо внутренняя психологическая организация человека, либо и то и другое вместе так устроены, чтобы делать тщетным стремление к счастию путем удовлетворения усиленных потребностей. Если допустить тот факт, что жажда удовольствий и наслаждений приводит к отвращению от жизни, то это плохо соответствует воззрениям оптимизма, но тем лучше согласуется с пессимизмом. Практический материализм совсем не может быть опровергнут с оптимистической точки зрения, а разве только ограничен в той мере, которая требуется максимацией удовольствия посредством гармонии между влечением к приобретению и другими влечениями и посредством равновесия чувственных и духовных наслаждений. Но эта максимация сделает нужным установление для каждой личности особого отношения составных частей и заставит принимать во внимание индивидуальную восприимчивость к чувственным и духовным радостям; так как восприимчивость к чувственным наслаждениям есть общераспространенная и удобоудовлетворимая, а к духовным — более редкая и лишь с трудом может быть воспитана и усилена, то максимация удовольствия для целого человечества несомненно оправдала бы практический материализм в самом существенном, если бы только оптимистические предположения не были ложны.

Еще менее соединимо с эвдемонологическим оптимизмом требование предаваться идеальным стремлениям не ради собственного наслаждения и личного саморазвития, а ради самого дела. Что на свете может помешать мне преследовать самые высокие и благородные цели только из-за удовлетворения, которое я при этом ощущаю? Что должно мешать мне делать добро только ради внутреннего довольства, которое я сам замечаю при своем добром действии? Если это эгоизм, то я спрашиваю, что должно меня удерживать от возделывания — соответственным и предусмотрительным образом — моего эгоизма, совпадающего с моим индивидуальным стремлением к счастью? Какое мне дело до того, имею ли я право на счастье, или нет, и есть ли оно собственное и первоначальное назначение моего существования, если только у меня есть шансы в благоприятном случае действительно достигнуть желанного благополучия посредством моего эгоистического стремления? Если кому-нибудь угодно называть это эвдемонистическою псевдо-моралью, что мне за дело, когда эта псевдо-мораль достаточна, чтоб уберечь меня от урона и вреда и предначертать мне вернейшие пути к моему благополучию?

Если эвдемонологический оптимизм прав, то эвдемонизму несомненно принадлежит последнее слово в практической философии, и не остается больше места ни для какой автономной морали, которая не была бы эвдемонистическою; тогда утверждение какой-то настоящей морали против этой не настоящей — психологически неосновательно. Разве только гетерономная, на авторитете основанная мораль могла бы тогда еще попытаться навязать себя человеку; но в случае согласия с эвдемонистическою моралью она бы ее только подтверждала, а в случае противоречия не была бы в состоянии оправдать свою законность. Если эвдемонологический оптимизм прав, то человеческое благополучие есть высшая инстанция, которой все этические и всякие другие идеальные требования и притязания должны предъявить свое узаконение; а оно состоит в доказательстве, что они лучше и постояннее других служат последней цели — человеческому благополучию. Всякая попытка низложить эвдемонизм как практический принцип при предположении эвдемонологического оптимизма есть бессмысленное и ничем не оправдываемое предприятие. И с другой стороны всякая попытка ограничить и преобразовать эвдемонизм в смысле этического идеализма уже пользуется незаметным образом пессимистическими предположениями, которые в такой же точно мере ограничивают и преобразуют эвдемонологический оптимизм.

Если педагогика хочет действительно бороться против погони за счастьем в каком-нибудь определенном образе, то она прежде всего должна показать, что погоня за счастьем в этом определенном образе преследует иллюзию, что она тем более удаляется от своей цели, чем ревностнее за ней гонится и чем ближе думает к ней подойти. Если же педагогика хочет бороться против погони за счастьем во всяком образе, против двигателя этой погони, против эгоизма, тогда она должна показать, что преследование счастья во всяком образе не попадает в свою цель и что всякий эгоизм, насколько лишь он вполне и начисто переходит в жизнь, кончает эвдемонологическим банкротством. Если педагогика хочет воспитывать людей для самоограничения, для отречения от счастья, для самопожертвования и для преданности не-эгоистическим целям, то она должна прежде всего признавать и преподавать учение о банкротстве эгоизма в том смысле, как это понимает пессимизм; ибо пока она не разрушит в воспитанниках всякие виды на то, чтобы можно было добиться индивидуального благополучия, требование от них резигнации и самоотвержения является внутренне противоречивым и нелепым. Если педагогика хочет воспитывать для верности долгу, для преданности делу, для работы во имя Божие, если она хочет поставить обязанность и исполнение долга на место стремления к собственному удовольствию, то она прежде всего должна учить такой этике, которая сама не покоится на эвдемонистических основах и не совпадает с эгоистическою псевдоморалью. Будь это гетерономная, или же автономная мораль, во всяком случае она должна иметь своим отрицательным предположением самоотвержение и борьбу против эгоизма, следовательно должна, если хочет вообще добыть себе место в душах воспитанников, предполагать истину пессимизма.

Лучшие наблюдатели нашего времени согласно жалуются, что эгоизм и жажда наслаждений, практический материализм и карьеризм, роскошь богатых и завистливое озлобление и ропщущее недовольство бедных классов возрастают в страшной степени, что практический идеализм становится все реже — как научный и художественный в высших классах, так и религиозный идеализм в целом народе. Насчет фактов возрастающего падения идеалов в нашей народной жизни и ее прогрессивной утилитаризации в американском вкусе — лучшие наблюдатели согласны между собою, но они не одинаково смотрят на причину этого тревожащего явления. Еще никогда дело обучения от высших учебных заведений и до народных школ не находилось в таком цветущем состоянии, как теперь; еще никогда так много не воспитывали, не размышляли и не писали о воспитании. Никогда прежде народное благосостояние не достигало такой высоты, и даже беднейшие классы ведут теперь свое хозяйство несравненно лучше, чем за сто или даже за пятьдесят лет. Никогда прежде не делалось так много, чтобы сохранить и укрепить в народе религию. Но все наше воспитание в школе и церкви и вся проповедь идеализма приводят к противоположному результату; повышенное образование только снабжает людей большими притязаниями и большим уменьем их удовлетворять, делает их лишь более сластолюбивыми, корыстолюбивыми и честолюбивыми, и делает их уши глухими и их сердца мертвыми пред проповедью идеализма. Как нецерковность в социал-демократии, так и церковность в консервативных слоях народа превратились в социально-политическую партийную агитацию, причем в последнем случае усиленная церковность вовсе не имеет последствием углубление религиозного сознания и оживление вымирающего идеализма.