Предполагая, что пессимизм есть истина, не следовало ли бы ограничить знакомство с этою истиной возможно тесным кругом высокообразованных крепких умов, способных глядеть ей прямо в глаза и выносить ее, — не следовало ли бы стараться о том, чтобы заботливо завесить покровом эту страшную истину пред несовершеннолетними и незрелыми, пред юношеством и пред толпой? Проникновение в неизбежность страдания не подействует ли на слабых парализующим и окаменяющим образом подобно медузиной голове, не заставит ли оно их отказаться ото всякой надежды? Не должен ли пессимизм развить болезненную чувствительность, сентиментальную мировую скорбь, меланхолическое бессилие, недовольство, дурное расположение духа и уныние, не благоприятствует ли пессимизм ипохондрическому расстройству, истерической тоске и бесплодной возне с собственною скорбью? Не приведет ли пессимистическое убеждение людей к тому, что они сложат руки, забросят ружье в поле, отстанут ото всякой трудной работы и ото всякого серьезного стремления, как от напрасного усилия, чтобы подчиниться неизбежному с тупым и темным равнодушием? И когда всякая деятельная сила, направленная к добру, будет парализована, не восторжествует ли в человеке животное, стремящееся только к минутному удовлетворению грубейших влечений без заботы о последствиях? Не должна ли прежде всего педагогика, — если она не хочет отрекаться от самой себя — восстать против такого учения? Не следует ли проповедовать юношеству оптимизм, хотя бы он был и неистинен, ради одного того, чтобы не исчезло в подрастающем поколении все свежее и радостное, всякая душевная упругость и жизненная энергия? Не пропадет ли у юношества всякий идеализм, если подобные учения будут широко распространяться?
Такие и тому подобные возражения против пессимизма нередко выставляются с глубочайшим убеждением особенно со стороны людей, знающих пессимизм только по наслышке и соединяющих с этим словом совершенно неопределенные или неверные представления. Поэтому кажется не лишним подойти поближе к вопросу: как относится пессимизм, к задачам воспитания юношества, а равно и народного воспитания? Если бы даже упреки направляемые против пессимизма оказались несостоятельными, остался бы все-таки другой вопрос, — не относится ли, в лучшем случае, пессимизм к педагогике безразлично. В этом случае педагогика, как таковая, не связывалась бы с пессимизмом никаким интересом, ни отрицательным, ни положительным, и следовательно не имела бы никакого повода занимать относительно его какое-нибудь положение, или , вообще о нем заботиться. Другое дело, если бы пессимизм мог иметь положительную цену для педагогики; тогда было бы ее обязанностью с ним ближе освоиться и извлечь из него пользу1.
Возражения, приведенные выше, вполне справедливы если под пессимизмом разуметь такое воззрение, которое не только отрицает благополучие как цель жизни (эвдемонологический пессимизм), но также отрицает смысл и цель мирового и исторического процесса (эволюционный, или эволюционистический пессимизм). Эта последняя точка зрения действительно отнимает у практической деятельности всякий постоянный мотив и отворяет двери для квиетизма в случае сносных жизненных условий и для самоубийства в противоположном случае. Если нельзя с успехом трудиться ни для себя, ни для общаге блага, то не остается ничего более как сложить руки, или же покончить с собою. Но истинный пессимизм (эвдемонологический) может соединяться и действительно соединяется с воззрением признающим прогресс человечества, признающим во вселенной правильный и целесообразный процесс, приводящий к определенному общему результату (эволюционный оптимизм). И хотя это прогрессивное развитие вообще и в целом добывается не уменьшением, а увеличением мировой скорби, но рядом с неизбежным перевесом страдания во всяком состоянии мира и во всякую эпоху развития остается еще большой избыток таких бедствий, которые вовсе не нужны для цели эволюции и могут быть устранены соответствующими средствами.
Стремления к борьбе против этого ненужного и устранимого страдания соединяются с стремлениями непосредственно способствовать культурному развитию и косвенно помогают этим последним; оба рода деятельности, взаимно поддерживающие друг друга, одинаково плодотворны и одинаково способны подстрекать активную силу людей и сохранять в них бодрость и радостную надежду. Но так как люди еще слишком погружены в эвдемонизм и слишком слабы, чтобы выносить мысль о возрастании неизбежного страдания чрез культурный процесс, то иллюзия всякий раз устраивает так, что, несмотря на пессимистическое разумение в общем, в частности вера в улучшение благосостояния чрез достигнутые в данном случае культурные успехи заменяется разочарованием не прежде, чем эти новые успехи вполне упрочены. Чем лучше, впрочем, будет педагогика исполнять свою задачу и делать людей нравственно добрыми без соображений об их собственной выгоде, тем более будут исчезать те слабые люди, которые еще нуждаются в иллюзии эвдемонистической прибыли, чтоб охотно содействовать новому культурному прогрессу.
Итак, если нужно допустить, что отсутствие эволюционного оптимизма2 парализует бодрость и деятельную силу человека, и что вместе с тем эвдемонологический пессимизм нисколько не исключает эволюционного оптимизма, а требует его как своего дополнения, то отсюда следует, что правильно понятый пессимизм должен изгонять из воспитания все то, что проистекает только из ложного пессимизма, — 3 всякое робкое, боязливое, подавленное, мрачное настроение, наклонность обращаться на самого себя и рыться в собственной душе, все то, что́ выражается опущенною головой, тихою речью и разным ханжеством. Чем труднее задачи, которые жизнь ставит человеку, тем необходимее воспитывать в нем с величайшею заботливостью смелую отвагу и тягучую выносливость, телесную и духовную энергию, бодрость и упругость. И юношеству нужно доверие к воспитателям и начальникам, а также уверенность в собственной силе, чтобы развить ее до полного и беспрепятственного действия. Страх пред воспитателями, вместо соревнующего и доверчивого почтения, должен необходимо, как и все подавляющие аффекты, действовать парализующим образом на способность и охоту к деятельности. Постоянное указание на греховность и испорченность воспитанников, понуждение ко всегдашнему разыскиванию собственных недостатков и проступков, и требование раскаяния, сокрушения и моральной возни с самим собою — все это несомненно убивает уверенность в себе, без которой немыслим никакой деятельный дух, и совершенно противоречит самой сущности юношества. Всякое воспитание и всякое обучение, которое подавляет или хоть только повреждает свойственную юношеству бодрость и жизнерадостность, приносит более вреда, чем пользы; все что возвышает упругость тела и духа полезно косвенным образом через подъем производительной способности. Много движения на воздухе, близость к природе и вольная, веселая общительность суть лучшие средства для поддержания и увеличения естественной юношеской бодрости, тогда как комнатное затворничество и уединение подкапывают телесное и душевное здоровье и ведут ко всякого рода уклонениям. Не должно отнимать у детей, у юношества и у народа естественного права на веселую игру. Игра, в особенности общительная игра на воздухе, избавляет даже отдых от расслабления, от лени, праздности и праздномыслия; она укрепляет и ободряет на новую работу, отгоняет заботы и смутные мысли, веселит душу и научает человека, что он должен и может быть и в своей работе бодрым и радостным. Разумеется при этом воспитатель должен с ранних пор приучать своих воспитанников к мысли, что жизнь не игра, а серьезная работа, что работа тем более перевешивает игру, чем зрелее и производительнее становится человек и что от работы при всей радости сердца требуется тем больше серьезности и сосредоточенного напряжения, чем непринужденнее была веселость во время игры.
Оптимистическая педагогика, исходящая из убеждения, что жизнь есть высокое благо, и что обладание ею уже само по себе составляет положительное счастье, будет безо всякого опасения преследовать свои цели путем строгих воспитательных мер и жестоких наказаний, так как она не сомневается в том, что счастие жизни, несмотря на причиняемое этими воспитательными средствами неудовольствие, все-таки оставит для воспитанников достаточный избыток наслаждения. Пессимистическая же педагогика, которая видит в жизни и без того преобладания страдания, остережется прибавлять ко многим неизбежным бедствиям еще новые, а будет, напротив, дозволять воспитанникам всякое невинное удовольствие и сама постарается снабжать их таковыми. Оптимистическая педагогика легко становится негуманною, так как гораздо удобнее покорять воспитанников строгостью и жестокостью, нежели добротой и кротостью. Пессимистическая педагогика напротив имеет сильнейшее побуждение к гуманности; она будет стараться сделать своим питомцам жизнь по возможности легкою и приятною; насколько возможно, она постарается обходиться посредством доброго примера и обращения к любви, доверию и честолюбию воспитанников, и только в случаях крайней необходимости будет прибегать к неприятным воспитательным средствам.
Как квиетизм может проистекать только из эволюционного, а не из эвдемонологического пессимизма, так и аскетизм происходит лишь из соединения болезненно ссохшейся мистики с эволюционным пессимизмом. Соединение эволюционного и эвдемонологическаго оптимизма оставляет, конечно, для деятельного стремления тот мотив, что хотя все очень хорошо, но могло бы быть еще лучше. Но этот мотив никак не может быть столь же сильным как тот (представляемый воле чрез соединение эволюционного оптимизма с эвдемонологическим пессимизмом), что еще остается бесконечно много устранимого страдания, против которого нужно бороться, и что развитие культуры, совершенно независимо от мерила счастья, также требует величайшего нравственно обязательного напряжения человеческих сил. Таким образом с этой точки зрения косность должна почитаться за смертный грех, а праздность — за начало всех пороков. Что касается до аскезы, то она является здесь, как патологическое уклонение, как этическое помешательство и противоестественное уродство. Аскет отрекается от солидарности своей судьбы с судьбой своих товарищей по страданию, он их бездейственно предоставляет их бедствию, думая только о том, как бы приготовить своему любезному я трансцендентное блаженство посредством мистических упражнений и разных самоистязаний. Это его подвижничество не только нелепо, потому что не достигает своей трансцендентной цели, но оно есть, кроме того, и нравственное заблуждение, так как прославляет эгоизм и принципиально презирает и попирает все положительные обязанности по отношению к прочему миру. Если бы квиетизм или еще хуже — аскетизм угрожали где-нибудь появиться между воспитанниками, пессимистическая педагогика должна бы была вступить с ними в самую решительную борьбу и беспощадно их подавить.
Сказанное о квиетизме и аскезе применяется и к „пессимизму негодования“. Пускай зрелый муж, призванный к героическим усилиям в борьбе с враждебными, противокультурными силами, может нуждаться в некоторой мере нравственного негодования, чтобы легче подняться до той степени страстности, без которой только величайшим гениям дано обнаруживать зараз и необычайно большое и постоянно пребывающее напряжение сил. Но для юношества пессимизм негодования годится так же мало, как и для простого народа. Незрелые и несовершеннолетние должны беречь свое нравственное негодование для доступных их разумению случаев нравственных уклонений в их собственном тесном кругу; относительно всего, что лежит вне их узкого горизонта, для нравственного негодования недостает необходимых основ, именно ближайшего проникновения в процесс мотивации у обсуждаемых и осуждаемых деятелей. Чем более постигаешь этот процесс мотивации, тем более исчезает оправдание для морального негодования, тем более убеждаешься, что человеческие характеры во всех народах, сословиях, профессиях, общественных слоях, партиях и т. д. имеют почти одинаковый нравственный фонд и что они приходят к столь различному способу действий лишь вследствие различных отношений, взглядов и предрассудков.
Пессимизм нравственного негодования есть по существу своему признак недостаточного знания людей и ограниченного партийного фанатизма в религиозной, политической, социальной или научной области. Чем ревностнее (не по разуму) и чем ограниченнее фанатик какой-нибудь партии, тем более он готов перенести причину разномыслия в совесть своего противника и приходить по его поводу в моральное негодование, тем более будет он склонен к тому, чтоб и у своих единомышленников или у приближающихся к его взглядам порицать недостаток негодующего пессимизма, как нетвердость убеждения, и находить в этом новый повод для собственного морального негодования. Напротив, чем зрелее и опытнее становится человек, чем глубже он вникает в сущность вещей, тем более он понимает, что нужно бороться не с людьми, как с таковыми, а только с учреждениями и точками зрения (Einrichtungen und Standpunkte), и если в этой борьбе приходится захватывать и людей, то не ради их нравственных свойств, а лишь как носителей и представителей известных учреждений и взглядов, подобно тому, как солдат сражается с неприятельским солдатом не как с человеком, а как с противостоящим ему представителем враждебной воюющей державы.
Именно в наше время, когда антагонизм всех партий обострился гораздо более, чем насколько есть в том реальная надобность, и все партии впадают в ту же ошибку — в ненависть и презрение к своим противникам, — совсем не желательно выдвигать пессимизм нравственного негодования, который может повести только к увеличению взаимной ненависти и презрения между партиями и должен отдалить и затруднить столь желательное соглашение и примирение. Пессимизм морального негодования есть самое острое оружие в руках демагогических смутьянов и зажигателей, и какой-нибудь народный вития тем с большею уверенностью будет апеллировать к страстям толпы посредством дешевых фраз такого негодующего пессимизма, чем более в этой толпе бессмыслия, незрелости и тупоумия. Рассудительное и благонамеренное обучение, просвещение и воспитание народа поставит себе напротив трудную и неблагодарную задачу уяснить народу, что правда и кривда не находятся исключительно на одной стороне, а распределяются, хотя и не в равной мере, по всем партиям, и что всякий прогресс совершается через сделки и компромиссы.