1

Балам застыл. Было видно, что он не может пошевелиться. Только налитые краснотой зрачки продолжали яростно вращаться. Агарес, до этого крепко державший ифрита, разжал руки.

Марта, охнув, бросилась к лежавшему на земле Цабрану: тот теперь выглядел не лучше Пролетовой, рука обожжена, на лице нет бровей и ресниц – сгорели.

– Я в порядке, в порядке. – Мальчик не открывал глаз. – Балам, птице своей скажи застыть, а потом сам замри снова, – добавил он совсем другим тоном.

Тут же к ним на траву опустился израненный ястреб Агареса. По, замерший на лету, остался висеть в воздухе, что выглядело очень странно. Марта удивлённо посмотрела на Цабрана.

– Я теперь его царь и господин, – прошептал мальчик.

– Есть такое древнее поверье, – объяснил старик, – если воткнуть в джинна иглу любую, то станет он во всём воткнувшему повиноваться, а сам эту иглу вынуть из себя не сможет. Власть воткнувшего закончится только тогда, когда джинн хитростью заставит вытащить иголку невинного ребёнка.

– Мне мама рассказывала, – сказал Цабран.

– Так это что же? Всё позади? – спросила Майя. Она присела на землю рядом с Цабраном.

Марта огляделась: дождь продолжал поливать их, но, кажется, заканчивался. Сьоры исчезли, видимо, ушли на глубину. Уцелевшие мариды помогали подняться раненым. Поодаль лежало несколько тел; кто-то уже успел накрыть им лица.

– Давайте-ка я вам помогу. – Агарес не ответил на Майкин вопрос. – Огонь – моя стихия. Обжигать я умею. Излечивать могу тоже.

Старик положил руки на макушки Пролетовой и Цабрана.

– Тепло, – улыбнулся Цабран.

Марта смотрела, как из ладоней Агареса льётся и обволакивает её друзей нечто, похожее на тюлевые занавески. Бело-молочное, невесомое, оно переливалось и прилипало к их ожогам и ранам.

– Щекотно, – вдруг захихикала Майя.

Рука её посерела, а затем порозовела. Раскрыв рот, Марта наблюдала, как кисть Рыжей набирает плоть из воздуха, становясь такой, как была прежде. Мгновение – и рука больше не была похожа на опалённую ветку дерева.

Ожоги Цабрана – обычные, в отличие от ожогов Пролетовой, пузыри – тоже заживали, зарубцовывались и исчезали на глазах. Отросли заново брови и ресницы. Даже со ссадин на коленках отвалились корки, обнаружив под собой чистую, здоровую кожу.

Агарес оторвал ладони от их затылков, и перламутровая субстанция опала на землю вокруг Цабрана и Майи. Теперь она выглядела просто пеной, как если бы на этом месте кто-то помыл голову шампунем.

– Как неделю отдыхала! – Рыжая вскочила с травы.

– И я! – поддакнул Цабран, восхищённо глядя на Майю. – Ощущение такое… чистое! И ничего не болит! Спасибо, Ахвал!

Мальчик тоже поднялся, взял Марту за обе руки.

– Что дальше? – спросила она, не отводя глаз от брата.

– Дальше, – старик понял, что вопрос адресован ему, – заточим мы Балама в темницу древнюю, что в Чатыр-Даге. Он теперь на одной стороне со своим повелителем быть должен. Цабран, на Тимсаха забраться надо тебе. А вам, девочки, на ту сторону пора. Марта, сможешь ты ненадолго расстаться с близнецом своим?

– Ну если только ненадолго, – без улыбки согласилась девочка.

2

Всё закончилось так же внезапно, как и началось: гроза отодвинулась и, больше не опасная, изредка посверкивала молниями вдалеке. Земля перестала уходить из-под ног. Моросил дождик, но тучи редели, обнажая то тут, то там ярко-синее небо.

Вскоре застенчиво, нежно засветило солнце. Море что-то успокоенно шептало вдалеке. Листва искрилась в лучах.

Стало тихо.

Из-за поваленных статуй главная аллея казалась шире, а ворота – ýже. Они были немного погнуты и расходились в стороны, как сломанная пряжка на штанах.

У спортивного ангара частично обвалилась крыша, остальные дома были полностью разрушены. Остался стоять только главный корпус.

Яртышников, опираясь на палку и волоча ногу, прихромал к тому, что осталось от столовой. Огонь превратил здание в гору почерневшего хлама, который ещё дымился. В воздухе стоял сильный запах гари.

Тренер с трудом присел на скамейку. Чтобы не застонать, посмотрел на чёрную балку, торчавшую возле останков здания, и попытался сфокусировать взгляд.

– Вы пересчитали своих?

От неожиданности Василий Викторович вздрогнул – нога отозвалась пульсирующей болью. Рядом с ним стояла старуха.

– Нет Весновой и Пролетовой. – Он мельком глянул ей в лицо и опустил глаза: голень быстро распухала, надо бы разрезать джинсы.

– Они могли быть в столовой? – спросила старуха.

– Могли, – признался Яртышников. – Мишаевы видели Пролетову именно там.

– А Веснову? – ему показалось, что голос её зазвучал резче.

– Веснову никто с утра не видел.

Старуха помолчала.

То, что Яртышников посчитал обгоревшей балкой, вдруг зашевелилось. Пепел, тёмный, как ночь, и белый, как седые волосы, полетел вниз, и Василий Викторович увидел бледное лицо и рыжие пряди. Молодая женщина не была обугленной, просто вся покрылась гарью от пожара и долгое время не шевелилась. Теперь она обернулась и посмотрела ему в глаза пронзительно-зелено.

– Как думаешь ты, может Майя Пролетова находиться сейчас в каком другом месте? – снова заговорила старуха.

– Он знает не больше нас, – ответила за Яртышникова женщина, – даже меньше. Майи больше нет в этом мире. Я знаю.

В разрежённом, неподвижном воздухе послышался звук сирен: к «Агаресу» подъезжали первые скорые.

3

– На крокодила.

Цабран пригляделся: седло на Тимсахе было двойным. Сиденья располагались одно за другим, у каждого была высокая перепончатая спинка.

Ахвал легко взял его за талию и посадил на Тимсаха. Тот вдруг разволновался, стал переступать с лапы на лапу. Старик вскочил в седло перед Цабраном и пришпорил крокодила.

– Я мигом! – Мальчик обернулся, взглянул сначала на Марту, потом – на Майю. – Балам, ты следуешь за нами. И слуге своему прикажи!

Ифрит покорно встал рядом с крокодилом. По опустился хозяину на плечо.

– Марта, нельзя вам тут больше. Иди, – вместо прощания сказал старик.

Девочка нехотя достала свистульку. Последнее, что увидел Цабран, – как они обе исчезли в разломе.

Крокодил сразу взял скорость. Он проворно лавировал между кустами, поворачивая хвост то вправо, то влево. Ветер бил Цабрану в лицо, и он спрятался за спину старика, смотрел по сторонам. Деревья слились в тёмно-зелёную полоску. Балам, оседлав По, летел рядом: мальчик то и дело поглядывал на него, проверял, не сбежит ли. Он очень гордился собой, что вспомнил про древнее поверье с иголкой, однако до конца в него не верил: вдруг выйдет осечка, вдруг ифрит перехитрит его.

– Мне совершенно непонятно, – Цабран заговорил громко, чтобы Ахвал его услышал, – невероятная, невообразимая мощь – и так легко попадает в подчинение, при помощи какой-то иголки!

– Таковы правила, – ответил старик, – самые сильные всегда имеют слабые места.

Он помолчал, сосредоточенно правя поводьями, но через некоторое время спросил:

– Скогсра и девочка. Спасла их Зейнеп?

Говорил он звучно, полнокровно, и ветер не уносил его слов. Цабрану же, чтобы ответить, снова пришлось кричать:

– Да! Я видел их сегодня утром! Старуха привела их в лагерь! Ахвал! А как же мои родители?

Но старик ничего не ответил.

Цабрану показалось, что Тимсах только разогнался, как они остановились. Местность вокруг была новая, незнакомая. Первым слез Ахвал, протянул руки и снял мальчика. Возле Тимсаха, мягко прошелестев крыльями, опустился По.

Они стояли перед длинным дворцом – таким, что Цабрану не хватало взгляда ни вправо, ни влево – увидеть, где он заканчивается. Посередине выделялась прямоугольная часть здания с симметричными ризалитами[59], от которой расходились ряды бесконечных колонн. Дворец был плоским, как огромная коробка, расшитая бисером. Этажей во дворце было немного – Цабран насчитал от четырёх до шести в разных крыльях.

– Чатыр-Даг, – сказал Ахвал. – Дворец тысячи комнат. Войдём с Мраморного входа.

4

Девочки шагнули по эту сторону и обомлели.

Аю-Даг, немного деформированный (это, наверное, было заметно только им двоим), лежал на прежнем месте, но всё вокруг было разрушено: лодочная станция, палаточный городок. Множество деревьев было выкорчевано из земли, их разлапистые корни торчали к небу. То тут, то там возвышались горы мусора: трубы, проволока, неровные сломы стен, ошмётки обоев, тряпки.

В воздухе стояла бетонная пыль.

– Здесь-то что произошло? – спросила Майка.

– Землетрясение, – ответила Марта. Боль от расставания с Цабраном на этот раз была такой сильной, что она всё видела немного размыто. – Всё как говорил Ахвал: события – по ту сторону, последствия – по эту.

«Моя настоящая жизнь – там, рядом с ним. А это – какой-то мультфильм».

Они медленно пошли в город.

– А куда мы идём? – сообразила Марта. – До «Агареса» полночи плестись, транспорт общественный сейчас вряд ли ходит.

– Прикинь, нас там потеряли. – Рыжая побледнела. – Если тут трясло вовсю, вдруг и там что разрушилось…

– Как там твоя мама? А Соня? Я, когда в кладовке связанная сидела, поняла по гулу и гомону, что Гамаюнова вернулась в лагерь.

– Ага, вернулась, и мама моя.

– Крутяк! Вот бы обнять Соньку. Так соскучилась по ней!

– И я по маме. Слушай, если они нас потеряли, могут они…

– …думать, что мы погибли? – закончила за Рыжую Марта.

– Бедная мама! – Пролетова чуть не плакала.

– Спокойно, Май, спокойно. Ты же жива. И даже здорова. Чудом каким-то, заметь. Мама твоя скоро об этом узнает, и всё будет в порядке.

Холодок пробежал у девочки по спине: Ахвал обещал достать книгу, обещал лишить их сил, обещал, что Марта сможет жить по ту сторону вместе с Цабраном, но как вернуть родителей, которые стали камнями по её вине?

По её вине.

По её вине.

По её.

«А если они навсегда теперь такие? Это получается, что я – убийца? У Пролетовой действительно будет всё в порядке. У меня – никогда».

Машины скорой помощи дежурили на всех перекрёстках города. Спасатели с собаками уже начали раскапывать завалы.

Девочки шли мимо. Они старались не вглядываться в то, что происходило по сторонам, боясь краем глаза ухватить что-нибудь страшное, непоправимое. Сейчас они были не в состоянии принять чужое горе.

– Я поняла, – сказала Майя, – пойдём домой к Зейнеп. Скогсры обычно чувствуют, если кто чужой в их жилище проникает. Мы через окно залезем, старухе ёкнется, она ринется домой. А тут мы. Надеюсь, мама где-то рядом с ней.

– А не сработает – в дерево записку сунем, – добавила Марта. – Пошли.

Про себя подумала: «Мы всё расскажем Зейнеп, и она поймёт, что я ничего не знала».

– Так, значит, ты человек только наполовину, – Рыжая искоса глянула на неё, – как и я.

– Вот такие вот новости. – Марта подумала, не признаться ли Пролетовой в том, что вся эта «заварушка» случилась из-за них с Цабраном, но поняла, что сейчас ей не хватит ни сил, ни духу.

– Ты знаешь, как раз перед тем, как Фур-Фур запер нас в столовке, Цабран сказал мне странную вещь… – Майка начала сама.

– Ну?

– Он вспомнил, что в день, когда Балам освободился, он уже был тут. И слышал твою свистульку. А главное – он думал в тот момент про сказку, которую ему мама рассказала. И сказка была про злого духа, вылезшего из дерева.

– Слушай, я всё равно не понимаю, как Фур-Фур оказался Баламом? – Марта сменила тему. – Он вселился в нашего добряка?

– Нет, – ответила Рыжая, – ифриты умеют брать подручные материалы: глину, навоз, камни – и лепить из них тела. Он превратился в нашего добряка. А настоящего добряка мы никогда и не знали.

– То есть ты хочешь сказать, что…

– Думаю, Балам убил Фёдора Фёдыча Баелова, да.

Они помолчали.

– Фур-Фур, кто бы мог подумать? – вздохнула Марта. – Бездомных животных подкармливал, с Ребриковой дружил. А на самом деле – силы из неё сосал, вот что она болеть начала.

– Никого он не подкармливал, кроме своего По.

– А Светку Ламии отдал.

Рыжая удивлённо посмотрела на подругу.

– Ну, бергсре. Мы с Ахвалом отбили её прошлой ночью.

– Ничего себе, ты не говорила.

– А когда мне было? Мы не виделись с тех пор. А когда свиделись, было как-то не до этого: Балам поджёг столовую, похитил нас и оживил Медведь-гору, помнишь?

Пролетова хмыкнула.

5

Массивные деревянные двери, закруглённые сверху, напоминали вход в пещеру. Ахвал достал из кармана шальвар ключ и вставил его в скважину, бормоча себе под нос что-то непонятное. На секунду пламя вырвалось из него, и он сам стал пламенем. Цабран моргнул.

Двери, скрипнув, будто от досады, открылись.

Цабран высунулся из-за спины старика. В темноте ему показалось, что пол дворца живой. Одна за другой в комнатах зажигались люстры. Цабран увидел, что на полу шевелятся сотни, а может быть, тысячи девок-азовок. Он вслушался в их шебуршание, похожее на песню:

– …гости гости у нас гости…

Ящерки разбегались под ногами, как серые волны. Несколько девок-азовок ловко вскарабкались Цабрану на спину, начали нашёптывать:

– …хороший хороший какой хороший…

Он в панике закрутился, пытаясь скинуть их с плеч, вытащить из головы.

– Оставьте мальчика! – эхо от голоса Ахвала разошлось по бесконечным анфиладам. Ящерки схлынули с Цабрана, отбежали и собрались в круг, обратив к ним тревожные бледно-серые лица. Губы их непрестанно шевелились.

Тимсах вполз на пузе в Мраморный зал, выпуская из пасти дым, и сестрёнки, заголосив: «дух огня дух огня бежим бежим дух огня бежим», спрятались в щелях. За крокодилом последовал Балам. По вновь уменьшился и теперь сидел у него на плече.

Пленённый ифрит шагал тяжело, неестественно вывернув ступни, видно было, что всё его существо против подчинения Цабрану. Мальчику всё сильнее было не по себе от роли повелителя. Он понимал, что они выиграли схватку благодаря фальшивому заклинанию и его смекалке, – но, втыкая иголку Баламу в спину, он совершенно не подумал, что держать ифрита в своей власти – задача совсем не простая.

Ахвал обернулся к крокодилу, приказал:

– Останься тут. Охраняй вход, – и, обращаясь к Цабрану, шепнул: – Нам нужно через Галерею Сказок в Дворцовый зал.

В зале, который Ахвал назвал Галереей Сказок, было полутемно. Потолок тут был не таким высоким, как в холле, а колонны, расположенные по углам, напоминали слившиеся сталактиты и сталагмиты[60]. На стенах каменные волны имитировали драпированные занавески. На полу лежала истлевшая ковровая дорожка, которая вела к выходу. А по бокам стояли причудливейшие статуи.

Одна изображала голову старика в шапке, похожей на корону. Голова стояла на паучьих ногах, вместо правого уха у неё была кошачья голова, вместо левого – лягушачья. Другая – лев на задних лапах, но с гусиной головой – была ещё омерзительней. Молодой человек с огромным – больше тела – ухом, ворон с саблей, лысый старик с шестью глазами на плечах, статуя с красивым накачанным торсом, но с виноградной гроздью вместо головы – все они были необъяснимо притягательны и отвратительны одновременно. Цабрану захотелось уменьшиться, чтобы Ахвал положил его в один из своих карманов, и там заснуть. Но он продолжал идти вперёд, не выказывая ничего: ни страха, ни любопытства.

– Семьдесят два, – негромко сказал Ахвал. – Тут собраны все ифриты. Столас, Феникс, Аим, Элегос…

Старик остановился напротив статуи юноши с тремя головами и крысиным хвостом, который оседлал медведя. Хвост статуи был изогнут, и на нём сидела каменная птица.

Цабран наклонился к медной табличке:

– Балам трёхголовый, пятьдесят первый ифрит. Едет на разъярённом Медведе; даёт правильные ответы насчёт событий прошлого, настоящего и будущего; может делать людей невидимыми.

Он разогнулся и глянул в лицо «своего» ифрита. Оно было уже далеко не так молодо, как на памятнике. Морщины избороздили щёки, злобные складки застыли между бровями и вокруг губ. Балам смотрел на свою статую не отрываясь, и Цабрану показалось, что яростная сила вновь клокочет в ифрите.

– Давайте поторопимся, – испуганно попросил мальчик.

Балам открыл рот.

– Прикажи молчать ему, – поспешно сказал старик.

– Ты не должен ничего говорить, Балам. – Цабран постарался, чтобы его голос звучал уверенно. Но кого он обманывал: каждую секунду он ждал, что ифрит извернётся и вынет из себя иголку; что По подлетит сзади и вытащит её клювом; что она выпадет сама.

Балам снова подчинился и не вымолвил ни слова.

– Идём, – сказал Ахвал.

Цабран последовал за стариком. После зала со статуями он чувствовал, как что-то злое, тёмное окружило его и сжало в кольцо. Ему стало душно и захотелось бежать из Чатыр-Дага. «Ничего. Я ещё потерплю. Немного, но потерплю», – утешал себя мальчик.

Дворцовый зал поражал своими размерами: потолки были такими высокими, что сводов не видно. С трёх сторон на высоте примерно третьего этажа торчали резные балконы.

Посередине зала стояли два трона. На них восседали фигуры короля и королевы. Вокруг располагалась свита: фрейлины и пажи, вырезанные из камня так натурально, что Цабран совсем бы не удивился, если бы они вдруг ожили.

– Этот зал посвящён памяти великого Царя, который смог объединить все стихии – воздух, камень, воду, огонь – под своим началом, – сказал Ахвал. – Все, кроме земли.

Цабран не понял его слов, но уточнить не решился.

Они прошли дальше, во влажную темень анфилады позади тронов, туда, где вдоль стен тянулись бесчисленные ниши, в которых тоже должны были стоять статуи. Но ниши были пусты. Лишь в одной обнаружилась массивная железная дверь, которую с усилием открыл Ахвал. Сразу за дверью начинались ступени. Проход был выдолбленным в скале: стены из грубого камня и бесконечная лестница вниз. Старик втолкнул Балама в проём и начал спускаться за ним.

– Скользко здесь, по стенам натекло, осторожнее, – сказал он Цабрану, – смотри под ноги.

Они долго шли вниз, и с каждой ступенькой становилось всё темнее и темнее. Наконец лестница закончилась. Ахвал снял со стены факел, и тот сам загорелся у него в руках.

В подземелье было холодно. Теперь они шли по длинному каменному коридору с зарешеченными камерами по обе стороны. Цабран вглядывался во мрак: в глубине виднелись лавки, выдолбленные из камня, цепи и кое-где – груды тряпья. Но каморки были пусты. Наконец Ахвал остановился возле одной, загремел ключами. Сдвинув вбок ржавые прутья, сказал:

– Прикажи ему зайти в камеру. Слуга должен остаться с нами.

– Балам, войди. По пусть сядет мне на запястье. – Мальчик вытянул левую руку.

Ифрит медленно зашёл внутрь своей тюрьмы. Ахвал нажал кнопку в стене, и решётка задвинулась обратно, запирая Балама внутри.

«Дай мне сказать!» – болью отозвался в голове Цабрана отчаянный, безмолвный крик.

– Говори, Балам, – вслух согласился мальчик.

– Знаешь ты теперь, что даю я правильные ответы насчёт событий будущего, – быстро и яростно проговорил Балам. – Так вот, услышь меня: не ведаешь ты, с кем связался. Через не…

Ахвал вдавил палец в стену, и между Баламом и решёткой упала стена воды. Ифрит бросился вперёд, на мгновение вода превратилась в пар, ржавых прутьев коснулся огонь, но бурный поток вновь обрушился на Балама. Вскрикнув от боли, шипя чёрным дымом, ифрит отполз назад.

– Подземелье Чатыр-Дага много сотен лет тюрьмой было, – объяснил старик, – для всех тут есть камеры, и для ифритов тоже.

– Что он хотел сказать? Почему ты не дал ему договорить? – Мальчик еле сдерживался. Он готов был наброситься на старика с кулаками.

– Балам, Баламут, – расшатывая имя языком, как молочный зуб, еле слышно пропел Ахвал, – хаос всегда с него начинается. Если дозревает до изменения мир и порядок должен быть нарушен, то нарушит его Балам. Важно ли то, что хотел сказать он? Важнее твоих родителей спасти. – Старик дотронулся до скрученной брошюры, что была заткнута за пояс.

– Но ты сказал, что это подделка. – Цабран сник, злость мгновенно улетучилась. Старик был прав: родители важнее всего. Он на миг забыл про них, а Ахвал помнил. – И Урса потому упал, что заклинания с ошибками.

– С ошибками, да не все, – ответил старик. – Сложные самые нельзя из этой книги прочесть. А простые, слух кому вернуть али зрение, воду в лёд превратить али камень в человека, – с этим она справится. Пойдём. Надо заключить По в камеру на другом конце коридора да к твоим папе и маме спешить.

6

Марта подтянулась и перекинула ноги через подоконник, немного запутавшись в занавесках.

– Хватайся! – дала Пролетовой руку.

Домик Зейнеп устоял. Его спасло то, что он был широкий, коренастый, одноэтажный. Уцелел и колодец возле ограды. А вот сама ограда покосилась, и обрушился тент, похоронив под собой виноградные лозы.

Увидев в кухонном уголке чайник на плите и блюдо, накрытое кружевной салфеткой, Марта поняла, что дико голодна.

– Вообще не помню, когда в последний раз ела. В прошлой жизни, наверно, – промурлыкала она, ковыряясь с плитой. – Чай будешь?

– Ага. – Майка уселась на пол возле печки. – Как тут всё-таки уютно! Чувствую себя почти дома.

– Долго нам ждать, как думаешь? – Марте удалось зажечь конфорку, и теперь она заглядывала под салфетку. – О, пирожки какие-то.

– Надеюсь, они без магических травок, – хмыкнула Рыжая.

Марта уже откусила сколько могла и с трудом пережёвывала.

– С яблоками! – неразборчиво промямлила она.

Чайник засвистел и одновременно с этим в дверях появились Вера с Зейнеп.

– Мама! – Майка бросилась им навстречу.

Вера стиснула дочь, прикоснулась губами к виску. Её пятнистый коровий хвост с мягкими ворсинками нежно обнял Рыжую за талию. Марта подумала, что он даже красивее лисьего.

– Жива, жива, – шептала Вера. Она отстранила Майю, посмотрела в глаза. Пролетова по-детски улыбалась. – Но тебя не было на свете, я чувствовала, я была уверена, что ты… Как это возможно? – Поверх Майкиной головы она посмотрела на Зейнеп.

– Долгая история то, – сказала старуха. – С этого началась, этим и закончится. Почуяли мы, что в дом проник кто-то, и воспользовались порталом ближним, древесным, – объяснила она девочкам. – А до того в лагере были. Потеряли там вас: разрушений много, столовая сгорела.

Вера с Майей опустились на подушки. Пролетова положила голову маме на колени, совсем как в той легенде про живые скалы, которую когда-то, очень давно, рассказывал старик на площади.

– Позвонить надо в «Агарес», – сказала Вера. – Нехорошо, что люди тревожатся.

– На площади телефон ближайший. В доме моём нет его. Как вы попали сюда? – спросила Зейнеп.

И девочки рассказали.

Вера слушала удивлённо, Зейнеп – хмуро. Марта старалась не перебивать Майю, но выходило плохо. В итоге они тараторили наперебой.

– Я одного не поняла, – сказала под конец Марта, – того, что Ахвал сказал про наши имена. И что потом произошло, как мы руки соединили, линии вдруг загорелись, и эта мощь… которая пошла из земли. Что это было?

Рыжая пожала плечами:

– Я только нутром, что ли, это ощутила, а словами объяснить не могу.

– Я думаю, цабраном четвёртый месяц по ту сторону величают, – вдруг сказала старуха. – Марта, Цабран, Майя. Март, апрель, май. Древняя магия имён. Ваши руки скрещённые весенний знак Близнецов[61] пробудили. Тройственный, потому как трое вас, как и месяцев. Ваша дружба всегда будет вам щитом.

Девочки переглянулись.

Вера задумчиво гладила дочь по рыжим волосам:

– Наш род Таллемай издревле был в ответе за Балама. Мы силой не давали ему принять облик человека, животного или пламени. Я всегда чувствовала между нами волосок. Я была на одном конце этого волоска, Балам – на другом. Вдруг кто-то порвал этот волосок. И всё пропало: и связь, и внутреннее знание, где он находится, и понимание того, что он хочет и как может поступить. Исчезло, словно ты смотрел телевизор и внезапно выключили электричество во всём доме. Ты поняла, что случилось, Зейнеп?

Старуха не ответила ей. Марта вжалась в подушки.

– Иссохлись вы, нужно вам любви друг от друга набраться, – вместо этого сказала она. – А нам с Мартой поговорить надо. Во дворе, возле старой яблони.

7

– Послушай, Зейнеп, я знаю, что ты скажешь, но клянусь тебе, я просто приехала сюда в спортивный лагерь. – Марта начала сразу же, как только они вышли на улицу. Солнце село, пока они рассказывали о своих приключениях, и на дворе стояла непроглядная тьма.

Зейнеп не ответила ей, в темноте Марта потеряла старуху. Почти на ощупь она пошла к выбеленному стволу яблони.

– Потому что первенство России в сентябре, – неуверенно продолжила она, – вот Яртышников и решил нас в «Агарес», на море… Я никогда не знала своих родителей, не знала, что у меня есть брат. Да я вообще ничего не знала!

Она почувствовала, как что-то склизкое и холодное обвило её лодыжку, вскрикнула и тут же упала, больно ударившись затылком. В голове зазвенело. Такое же склизкое заползло и на вторую ногу, ещё одно тянулось поперёк живота, ещё два обкрутились вокруг рук. В темноте Марта чувствовала себя слепой. Но чутьём поняла: это корни. Медленное, холодное, тошнотворное движение – скручивало и сжимало шею.

– Подожди! – прохрипела она, пытаясь отодрать руки от земли, – ничего не получалось. – Я ни в чём не виновата… я не хотела!

– Не важно, хотела или не хотела ты, – откуда-то раздался голос старухи. – Ты – зло, и ты – вина всему, и знаешь ты это. Не должно быть таких ни здесь, ни там. Не должно случившееся повториться.

– Ахвал. – Шею сдавливало всё сильнее, пропадал голос. – Обещал…

Хватка ослабла. Корни на мгновение перестали давить на живот.

– Что обещал старик тебе? Говори.

– Он сказал, – Марта болезненно закашлялась, чувствуя, что сдирает об корень-удавку кожу на подбородке, – по ту сторону есть книга… она лишит нас с братом сил… мы станем обычные, как все. А пока… я могу уехать, подальше. Когда я жила в Москве, ничего не творилось, обещаю…

– Что тут происходит? Зейнеп?

Марта с трудом свернула голову вбок: в ярком, словно огромный слиток золота, проёме двери стояла Вера. Пролетова уже бросилась к подруге – Марта чувствовала на себе руки Рыжей, выдирающие корни, освобождающие её от пут.

Увидела она и старуху: та стояла на нижней ступеньке крыльца, держа правую руку перед собой. Когти её превратились в зелёные жгуты, которые, закручиваясь и извиваясь, словно длинная проволока, тянулись вниз и уходили в землю. По посеревшему лицу Зейнеп текли слёзы.

8

В административном корпусе толком никто не спал. Тренеры притащили из других зданий матрасы – кто сколько смог достать – и свалили кучами на пол. Дети лежали везде: в холле возле телика, в коридорах, в кабинете Карла Степановича и в бухгалтерии.

Тинка увидела, что Лиза машет ей из угла холла. Стараясь не наступить на лежащих, она пробралась к сестре. Та сидела на полосатом матрасе без простыни. Она подвинулась, и Мишаева-старшая плюхнулась рядом.

– Где ты, блин, была? – зашипела на неё Лизка.

– А как ты, блин, думаешь? – язвительно передразнила сестру Тина. Голова у неё была перевязана, на обоих коленях – большие квадратные пластыри. – В медкабинет очередь как в Мавзолей.

– Кошмар, – прошептала Лизка. – А сейчас-то как?

– Нормал. Чайник[62] раскалывается немного, жить можно.

– Давай знаешь что, ложись. Я рядом посижу.

Тинка решила не спорить. Голова кружилась, лежать было намного легче, чем сидеть или стоять. Она закрыла глаза, и матрас с сидящей на нём Лизкой завертелся вместе с ней.

– Погиб кто-то, не знаешь? – спросила она сестру.

– Собака участкового, – ответила Лизка. – Больше не слышала ни о ком.

Сёстры замолчали, и молчание их тут же наполнилось шебуршанием, покашливанием, стонами и шёпотом засыпающих вокруг спортсменов. Лиза погладила Тинкину руку.

– Утром автобусы обещали прислать, – сказала она, – а там и в Москву.

Тина повернулась на бок, легла так, чтобы виден был вход в зал – не пропустить Марту с Майкой. Сухофруктов говорил возле медкабинета, что пропал ещё Фур-Фур со своим ястребом. Все использовали именно эти слова: «пропали», «пропал». Эта мягкая подмена оставляла надежду. Ну а что? Никто же не видел, как они погибли, – значит, могут быть живы. Да Веснову вообще никто с утра не видел, может, Рыжая пошла её искать, а сейчас… есть какие-то причины… обстоятельства, почему они задержались. Но скоро они вернутся, войдут в двери, сядут на рваный матрас и всё расскажут.

Часам к двум ночи стало прохладно, и девочки крепче прижались друг к другу. Лизка, обессиленная, заснула полусидя. Тина лежала около самой стены, то проваливаясь в вёрткие сны, то выныривая обратно.

Иногда, чтобы меньше кружилась голова, она ложилась на спину и смотрела в потолок. Марта рассказывала, что по ту сторону здесь находится вокзал и ночные поезда с тихим постукиванием прибывают к перронам. Тина представила, что она в палате номер три и Марта спит рядом, а там – у окна и наискосок – сопит Рыжая, со своими спутанными волосами цвета бабьего лета, древесной чешуйчатой спиной и режущимся, словно зуб мудрости, лисьим хвостом на копчике. Картинка получилась такой яркой, что Тине захотелось протянуть руку, дотронуться до Майкиных волос. Она пошевелилась, в голове кольнула острая боль, и видение растворилось в воздухе.

К ним, хромая, подошёл Яртышников. Правая нога его, от ступни до колена, была закатана в гипс. Тинка закрыла глаза. Он наклонился и погладил по волосам сначала её, потом Лизу. Рука была шершавой и горячей.

– С симферопольского вокзала звонила мама Майи. Сказала, что это она забрала девочек сразу после землетрясения. Ночным поездом везёт в Москву, – прохрипел Василий Викторович. Силы у него кончились, от нервов пропал голос. – Они живые. Живы-ые.

Тинка не пошевелилась. Почему-то ей не хотелось открывать глаза, что-то отвечать Василию Викторовичу, делить с ним свою радость. Она сделала вид, что спит.

Погладив их ещё раз, старший тренер отошёл на середину холла, неуклюже осел в кресло, вытянул загипсованную ногу. Тина лежала, плакала, улыбалась, стараясь не разбудить Лизку, вытирая слёзы воротником футболки.

Из своего угла ей было видно, что Мишка Холмов раздобыл какую-то тряпку и побежал мочить её, чтобы сделать влажный компресс Василию Викторовичу на лоб.

9

Марта оглядела купе. Коричневые мягкие полки, свёрнутые матрасы с подушками посередине, серебристый столик под окном, занавески лёгкие, в цветочек. Как любила она раньше ездить на поездах!

Поморщившись – корни кое-где содрали кожу, ссадины заунывно болели, – она села за столик у окна, сложив ладони вместе и сунув между коленями. Полусонный вокзал шумел сдержанно. Сквозь занавески проглядывали размытые пятна фонарей.

Она поклялась Зейнеп не приезжать больше в Крым, пока «Ахвал не решит проблему». Она поклялась, что не будет пытаться увидеться с Цабраном. Чтобы не нарушать порядка, им надо держаться подальше – в разных мирах, в тысяче километров друг от друга. Да будет тишь и благодать. Всем остальным.

Девочка прерывисто вздохнула и немного отодвинула занавеску.

Зейнеп осталась у здания вокзала. Марта всмотрелась в последний раз: жилетка, длинная юбка, яркие голубые глаза. Старуха стояла не двигаясь, словно вековое дерево.

– Март, – Рыжая, чем-то звякнув, задвинула дверь купе, – мы с мамой считаем, что ты ни в чём не виновата. Ты ничего не знала. И не умела управлять своими силами. Имей в виду просто.

Марта ничего не ответила. Не поворачивая головы, она продолжала смотреть в окно. Поезд застонал, фыркнул, и перрон вместе со скамейками, стендами с расписанием и долговязыми фонарями поехал назад.

10

Охранников-маридов возле родителей не было, видимо, все были подняты по тревоге. Цабран без труда нашёл их в траве, опустился на колени возле мамы. Поцеловал её в лоб.

– Мам, я сестру встретил! – шепнул он. – Нам так о многом надо поговорить!

Ахвал листал брошюру, подыскивая подходящее заклинание.

– Вот, – ткнул старик пальцем, – встань между ними. С этого момента. Читай!

Цабран нерешительно взял книгу. Он волновался. Глянул на Урсу. Замерший Медведь был отсюда отлично виден.

– Ахвал, может, ты? Я боюсь, вдруг что не то у меня получится.

– Ты должен, – старик покачал головой, – только ты любовью своею можешь.

Мальчик посмотрел на строки. Слова были корявые, непонятные. Не выговоришь.

– Мне темно, – взглянул он на Ахвала.

Старик вздохнул, щёлкнул пальцами и обратился в пламя. Оно осветило брошюрку, Цабрана, его застывших родителей, траву, кусты, тропинку и всё вокруг.

Цабран вздохнул и начал читать:

– Мин. – Он запнулся. – Мин вәгъдә бирергә буйсыну…

Он читал долго, две сложные страницы, стараясь произнести всё правильно и не сбиться. А когда закончил, посмотрел на родителей. Ничего не произошло.

Сердце стукнулось изнутри – одиноко, гулко, и Цабрану показалось, что он сидит на длинном шёлковом языке. Он попытался зацепиться за что-то, но соскользнул по языку вниз, в какую-то глубокую яму.

– Ахвал! – крикнул он, падая.

Но старика нигде не было. Мальчик долго летел вниз, но приземлился мягко, ничем не ударившись. Цабран оказался в маленькой комнате: книжный шкаф, кровать, тумбочка, небольшое окошко. Ничего не понимая, он подошёл к окну. Выглянув, он увидел тропинку, луну, своих окаменевших родителей и Ахвала, который из пламени снова стал человеком.

– Ты внутри головы своей, – спокойно объяснил старик. – Отныне только смотреть ты можешь, но не управлять своим телом. Никогда не читай из книги то, значения чего понять сам не можешь.

Цабрану захотелось закричать, но он не смог.

– Если в джинна иголку воткнуть достаточно, то с половинчатыми сложнее, – говорил тем временем Ахвал. – Сами они должны произнести заклинание. Без насилия и добровольно. Что ж, теперь ты мой. Осталась лишь сестра твоя да её медиатор. Но тут не волнуюсь я: придёт она, как только узнает, что беда с тобой приключилась. Придёт, даже если всё вокруг разрушит. Правду я говорю? Правду. И ты знаешь. Залезай на Тимсаха.

Крокодил, елозя плоским пузом по траве, подполз ближе.

Мальчик попытался сопротивляться, но руки и ноги его, невероятно большие и неуклюжие, расположенные теперь как бы с внешней стороны, стали совсем чужими. Огромное тело его полезло на крокодила, а сам он, маленький и бессильный, опустился на пол, запертый в каморке внутри своей головы.

Продолжение следует…