– Хозяйка, позвольте помочь вам с розами, я не могу допустить, чтобы вы причинили себе вред. Розы могут уколоть вас!

– Глупости, Генри, – ответила Стелла и ласково посмотрела своими миндалевидными зелеными глазами на домашнего робота. – Заботишься обо мне, как о маленькой девочке.

– Точно так же вы заботитесь о вашем сыне, хозяйка. О вас, в свою очередь, заботится муж. Все люди заботятся друг о друге. А о людях должны заботиться роботы.

Генри – робот-андроид, неотличимый от людей. Его кожа содержала два вида коллагена: искусственный и натуральный. Это позволяло ему «стареть» вместе с хозяевами, чтобы они не чувствовали свой возраст, глядя на вечно молодого робота. Генри был запрограммирован не только как работник, а как друг человека. Его привязанность к хозяевам с каждым годом только крепла, это тоже плод многолетней работы Инженеров. Интеллект Генри никак нельзя было назвать искусственным: любовь, преданность, сострадание, юмор, заложенные программой, почти не отличали его от людей. Он даже мог обидеться!

– С твоей логикой не поспоришь, Генри, – улыбнулась Стелла.

Черные, как смоль, волосы Стеллы выбились из-под ободка и покачивались на ветру. Маленький рост и худощавое телосложение придавали ей очарование хрупкого существа. Стелла на минуту отвлеклась от работы в саду, вспомнив первую встречу со своим мужем Михаилом, тогда еще курсантом последнего курса Колледжа Инженеров. Каждая девчонка мечтала познакомиться с Инженером. А Михаил Ратников учился не просто на Инженера, на капитана Временного корабля! И Стелла влюбилась в него без оглядки. Да и как не влюбиться в такого красавца? Высокий рост, открытый взгляд серых глаз, светлые волосы делали его похожим на богатыря из русских сказок. По сравнению с маленькой Стеллой, он выглядел настоящим великаном.

Они познакомились во Флоренции, прекрасном старинном городе на бывших итальянских территориях. Буйный теплый май обнимал город, мост Понте-Веккьо отливал желто-красным в лучах заката и отражался в реке Арно своими знаменитыми тремя арками под коридором Вазари. Красное солнце разрисовывало черепицу соседних домов тысячью багряных оттенков. Старинные здания соседствовали с современными домами-шарами, это смотрелось нелепо и портило вид, открывавшийся с флорентийских холмов. Лётные шары то и дело сновали над городом: парковались, снова взлетали, напоминая разбросанные теннисные мячики.

Людей на улицах было немного, почти все сидели в своих маленьких круглых домиках, погруженные в виртуальный мир, прерываясь только на еду и сон. В течение пятидесяти лет после окончания Вирусной войны общество постепенно разделилось на образованных людей и серую массу, которая не работала, не училась, не приносила пользу, а только паразитировала, потребляя бесплатные блага новой высокоразвитой человеческой цивилизации. Они не понимали смысла своего существования и просто прожигали жизнь. Такие люди стали совершенно неприспособленными, случись что: новая война, глобальная природная катастрофа вроде Всемирного потопа, они вымрут, как тепличные растения.

С каждым годом пропасть между необразованными и образованными людьми расширялась, что совершенно не волновало первых, но настораживало последних – думающих. Современные жители Флоренции даже не понимали, зачем в их городе столько музеев, они в них не ходили. Многие вообще не умели читать, да и для чего учиться, если все необходимые потребности удовлетворялись бесплатно?

Михаил Ратников приехал во Флоренцию на выходные из Рима, где учился в Колледже Инженеров. Он стоял в центре зала Боттичелли и долго рассматривал картину «Весна». Стелла сразу обратила на него внимание. Теперь люди редко ходят в музеи, всё можно посмотреть с помощью оцифрованных голограмм. А курсанта Колледжа Инженеров в галерее Уффици Стелла вообще видела впервые. Она тихо подошла и спросила его:

– Что вас привлекает в этой картине? Вы уже минут десять стоите перед ней.

Он обернулся и встретился с ней глазами. Михаил никогда прежде не видел таких глубоких, редкой красоты зеленых глаз. От смущения он не мог вымолвить ни слова, а только стоял и благодарил судьбу за то, что Стелла заговорила с ним первая. Сам бы он никогда на это не решился.

– Девушка в центре очень похожа на мою мать, – наконец, выговорил он, стараясь не смотреть Стелле в глаза и делая вид, будто увлечен только картиной.

– Ваша мама необычайно красивая, – сказала Стелла. – Вы на нее очень похожи. Она тоже вдохновляет художников?

– К сожалению, мама умерла, – ответил Михаил. И отец тоже. Они были Инженерами-биологами, погибли в дальних колониях. Инопланетные хищники не оставили им шанса.

– Извините.

– Это было давно, я был ребенком, но образ матери до сих пор в моей памяти. От нее осталось много голограмм, но они не передают ощущений, которые помнит душа. А эта картина смогла.

– Да, картины передают образы живыми, кажется, они сейчас сойдут с полотен и заговорят с нами. Так могут писать только великие мастера! Боттичелли влюбился в Симонетту Веспуччи – девушку, которая похожа на вашу мать. Но она была замужем, и Боттичелли знал, что любит ее безответно. Если приглядеться, на всех его картинах она – главная героиня. К сожалению, Симонетта тоже умерла молодой.

Черные волосы Стеллы водопадом рассы´пались по ее плечам, когда она порывисто зашагала к картине, показывая на Симонетту.

– Вы экскурсовод? – Михаил бросил быстрый взгляд на Стеллу и тут же потупил глаза.

На ней было платье в стиле ампир, мода на который опять вернулась. Легкие волны шелковистой ткани светло-фисташкового оттенка струились почти до пола, подчёркивая цвет ее глаз, придавая еще большую легкость и женственность облику. Тонкие точёные руки часто жестикулировали, но это, видимо, оттого, что она долгое время жила на бывших итальянских территориях, и стиль подачи информации итальянцев, когда они размахивают руками, стал для нее родным.

– Нет, – улыбнулась Стелла, – я учусь в Колледже Искусств. Здесь, во Флоренции. Сейчас готовлю доклад о Боттичелли. Нашего старенького профессора считают чудаком – он заставляет студентов ходить в музеи, когда остальным учителям достаточно голограмм. Сначала я не понимала, зачем тащиться через весь город, тратить время, ведь одна кнопка в СИС – и голограмма у тебя в центре комнаты. Но никакая голограмма не передает ощущения живых полотен. Простите, я представила Боттичелли и нашего профессора, а сама не представилась. Меня зовут Стелла.

Михаил смутился еще больше, он густо покраснел и растерянно улыбнулся. Сейчас он сам себе напоминал проглотившего кол болвана, который пялится с идиотской улыбкой на хорошенькую девушку.

– Михаил, – он слегка кивнул. – Курсант Колледжа Инженеров.

– Я это уже поняла, по вашей форме, – ответила Стелла и протянула руку.

Его серые глаза потеплели. Ее рука утонула в огромной ручище Михаила. Худые пальцы Стеллы слегка отдавали холодом. Он осторожно пожал их, боясь ненароком раздавить.

– Вы замерзли? – спросил он.

– Может немного, в галереях всегда холодно, картинам противопоказано находиться в тепле.

– Давайте тогда выйдем на улицу, там гораздо теплее.

Русское имя Михаил Стелле было тяжело произносить, поначалу она называла его Майкл, на английский манер. Так было привычнее, потому что она родом из английских территорий. Но потом это имя окончательно прилипло к нему.

В тот майский вечер Михаил ужасно стеснялся и не знал, куда деть свои огромные руки. Наконец, они нашли приют в глубоких карманах его белоснежной формы. Он доставал их оттуда лишь дважды: на площади Синьории, чтобы помочь Стелле освободить каблук, застрявший между старыми булыжниками, и около принтера с мороженым, который заменил флорентинцам знаменитое кафе «Ривуар».

Все выходные они провели вместе. Стелла повела его в Академию изящных искусств. Михаил поражался, как Микеланджело мог создать огромную, великолепную и настолько идеальную статую Давида без помощи роботов? В Музее Галилея он внимательно рассматривал достижения научно-технического прогресса прошлых веков. Напрасно Стелла пыталась вытащить его оттуда. Будущий Инженер интересовался всем, подолгу застревая около каждого изобретения.

А воскресным вечером Стелла выступала перед огромной аудиторией в концертном зале Колледжа Искусств. Михаил прежде слушал музыку только в исполнении роботов, люди практически перестали играть на музыкальных инструментах. Он очень удивился, когда на его СИС пришла программка: напротив имени Стеллы указывалось такое сложное произведение, как Прелюдия до-диез минор Рахманинова, которое сейчас было по силам только роботам.

Стелла подошла к роялю, ее миниатюрная фигура терялась на фоне большого черного концертного инструмента. Тихое вступление Прелюдии колокольным звоном наполнило зал. Стелла тихо, аккуратными движениями переносила свои маленькие руки с аккорда на аккорд. Русская душа Михаила отзывалась на каждую ноту. Он вспомнил, как ребенком оказался в церкви. Его мать тогда еще была жива. Великолепная акустика храма позволяла слышать каждое слово, даже сказанное шепотом. А потом вдруг начали звонить колокола: сначала низкие, тягучие, вскоре к ним добавились высокие переливы перезвонов. Сердце маленького Миши само собой стало стучать в такт колоколам. Ему захотелось взлететь над землей и долго парить вместе с этими звуками.

Стелла перешла к средней части. Размеренный колокольный звон сменил вихрь. Сейчас это были не руки Стеллы, а ее душа – беспокойная, мятущаяся, рвущаяся наружу. Ее пальцы неудержимо носились по клавиатуре, черные волосы прыгали по плечам, пытаясь догнать руки. Вихрь перешел в громкие аккорды, фортепианные колокола отдавались в каждой клеточке тела Михаила. По нему вдруг пробежали мурашки: «музыкальность» роботов не шла ни в какое сравнение с проникновенным исполнением человека. Кисти Стеллы энергично взлетали и опускались обратно на клавиши. Она открывалась ему с другой стороны: такая маленькая, беззащитная, но в то же время гордая, сильная. Михаил понял, она тот человек, с кем он хочет быть всегда.

Провожая Стеллу домой в тот воскресный майский вечер, он многое хотел ей сказать, но нёс какую-то чушь. А уже в понедельник вернулся обратно в Рим. Те слова любви, в которых Михаил не смог признаться, он написал ей по СИС, и Стелла ответила взаимностью.

Эта весна изменила их жизнь навсегда. Они поженились летом, когда Михаил приехал в следующий свой отпуск. Он только что окончил Колледж Инженеров, ему было девятнадцать, ей восемнадцать. Флоренция стала городом их любви, и они поселились здесь.

«А если бы профессор не поручил мне подготовить доклад о Боттичелли, и я не заглянула в тот день в галерею Уффици?» – подумала Стелла.

– Хозяйка, – голос робота отвлек ее от воспоминаний, – ваш муж подлетает.

Серебристый лётный шар завис над аккуратным зеленым газоном. Через секунду он выпустил воздушные парковочные колонны и мягко приземлился. Открылся люк, полупрозрачная лестница на воздушной подушке пригладила траву.

– Дорогая, я уже соскучился!

Михаил легко сбежал по ступенькам и нежно поцеловал жену.

– Майкл, – Стелла потрепала его по волосам, – мой Лунный мальчик, я как раз сейчас вспоминала, как мы познакомились. Был такой же прекрасный теплый май, как сегодня. В тот вечер ты ходил с таким насупленным видом, что я даже испугалась.

Стелла не просто так называла Михаила Лунным мальчиком. Несмотря на то, что его предки были русскими, почти всё свое детство он провел на Лунной космической станции. Его волосы напоминали лунный свет, и характер тоже был «лунный»: с одной стороны, Михаил был закрытым и холодным, но, когда раскрывался, становился теплым и домашним.

За те двадцать лет, что они провели вместе, улыбался он чаще, чем хмурился, о чем говорили приличные бороздки морщинок около его губ.

Время не щадит никого. Но он для Стеллы оставался всё тем же Михаилом, молодым курсантом, который не мог вымолвить ни слова и лишь смотрел на нее влюбленными глазами. А они не могли лгать. Серые глаза всегда выдают своих обладателей, меняясь от настроения: когда Михаил был счастлив, они отдавали бирюзой, а когда злился, превращались в темную жгучую платину.

– Генри, – обратился к роботу Михаил, – включи автопилот в лётном шаре, пусть поставит его в гараж.

Робот запрыгнул в шар, закрыл за собой дверь. Створки крыши гаража плавно отъехали в сторону. Шар бесшумно взлетел и мягко припарковался.

– Майкл, ты опять летал без автопилота? Это может быть опасно! – сказала Стелла, недовольно хмурясь.

– Когда я сам за штурвалом, и шар подчиняется только мне, чувствую себя настоящим капитаном, а не пассажиром. Это совсем неопасно. Поверь, гораздо страшнее было заговорить с тобой в галерее.

Вдруг из СИС-браслета Стеллы развернулась голограмма одного из первых Инженеров, давно умершего создателя теории перемещений. Нестабильная картинка и звук прорывались сквозь помехи: «Граждане Объединенной Земли, к вам обращается глава Сопротивления. Мировое Правительство, как паук, захватило людей в свои сети и планомерно ведет человечество к деградации: оно сделало нас ленивыми, неспособными к развитию. Задача Сопротивления – вырвать человечество из этой паутины. Вспомните первых Инженеров, их вклад в развитие нашего общества, читайте книги, получайте образование, трудитесь. Вступайте в ряды Сопротивления, вместе мы будем бороться…».

Хакерскую атаку Сопротивления перехватили роботы из Департамента Полиции. Сообщение резко оборвалось.

– Опять они, – раздраженно сказала Стелла, выключая свой браслет, – постоянно лезут в наши СИС.

– Сегодня что-то новенькое, – Михаил протянул ей свой СИС, – смотри, они взломали даже наши, инженерские, но с голограммой у них не получилось, отправили только текст.

– Когда уже их всех переловят! – сказала Стелла. – Только людей пугают своими «листовками».

– Не переживай ты так, лучше скажи, где Ванька?

– В своей комнате. К нему Лео пришел, к экзаменам готовятся.