Мерлин, Ариэль, потом Жуазель и Лансеор.
Та же зала, что в четвертом действии. Луна освещает ее голубыми лучами; направо, на мраморном ложе, сидит Мерлин. У изголовья, на ступеньках возвышения, на котором воздвигнуто ложе, стоит на коленях Ариэль.
Мерлин. Ариэль, час пробил, и Жуазель приближается… Я жертвую моей бесполезной жизнью, и все же я хотел бы, чтобы смерть, если это возможно, не омрачила самой пламенной и невинной любви, какую лишь носила земля… Но ты дрожишь, ты плачешь, ты скрываешь от меня глаза, расширенные от слез… Что ты видишь, дитя мое, почему ты глядишь на меня с таким ужасом?
Ариэль. Господин, умоляю тебя, откажись от этого испытания. Еще не поздно. Мой взор не проникает через окружающий его мрак… Оно, я вижу, я чувствую, может быть смертельным, потому что наши две жизни судьба вложила в руки обезумевшей и ослепленной девы… Я не хочу умереть. Есть другие исходы… Я всегда служила тебе, как твоя собственная мысль… Но сегодня я боюсь, что не смогу последовать за тобой… Ты хорошо знаешь, что моя смерть связана с твоей… Откажись; мы постараемся проникнуть в будущее на других путях; мы можем еще избежать опасности…
Мерлин. Я не могу отказаться от последнего испытания. Твой долг — бодрствовать для того, чтобы оно кончилось добром. Твой долг — остановить оружие, которое Жуазель готова поднять на нас.
Ариэль. Но я не знаю, смогу ли я это сделать? Жуазель разит так внезапно и глубоко, что ее движения ускользают от моих рук, от моих глаз, от самой судьбы… Я вижу только блеск занесенной стали… Все смешивается во мраке; моя жизнь и твоя зависят от одного движения неловкой руки.
Мерлин. Она здесь. Я слышу, как она ощупывает дверь. Повинуйся и молчи; я также повинуюсь… Бодрствуй, будь быстра и сильна… Я закрываю глаза и буду ждать судьбы.
Ариэль (обезумевшая от испуга). Откажись! Я не могу! Я отказываюсь! Я убегу!
Мерлин (повелительно). Молчи!
Он ложится на кровать, закрывает глаза и принимает вид человека, спящего глубоким сном. Ариэль, подавляя рыдание, падает на ступени. Налево, в противоположной стороне залы, открывается маленькая дверь, откуда входит Жуазель, закутанная в длинный плащ, с лампой в руке. Она делает несколько шагов и останавливается. Ариэль выпрямляется и прячется у ног Мерлина, незримая за занавесями ложа.
Жуазель (нерешительно останавливается, тяжело дыша и дрожа от страха). Я пришла… Я сделала последний шаг… До этой минуты, которой теперь время не в силах удержать и которая увидит нечто неизгладимое, до этой маленькой двери, которая вскоре захлопнется за двумя пленными жребиями, — до этих пор я знала все, что следовало делать… О! Я все верно обдумала… Оставалось только это и ничего другого… Только это казалось верным, справедливым и неизбежным. Но теперь все вдруг изменилось, и я все забыла… Есть другие силы, другие голоса… и вот я стою совсем одна, перед всем тем, что шепчет темная ночь… Справедливость, где ты? Справедливость, что надо делать? Я собираюсь действовать, ибо ты так хотела… Ты убедила меня, и ты меня толкнула… Там, только что, под несчетными звездами, которые освещали дверь, которые ты вызвала на небо, чтобы укрепить мой дух… Там не было сомнений! Сердце мое горело уверенностью всего, что дышит, согревает, любит и имеет право на любовь… Но лицом к лицу с поступком ты сама отступаешь, отрицаешь свои законы и покидаешь меня… О, я чувствую себя слишком одинокой, одинокой во власти неведомого, как слепая рабыня… Я ступала, не видя куда… Я не буду глядеть; я подниму свои безумные глаза на ложе лишь в ту минуту, когда наступит срок. (Приближается машинальным шагом к подножию ложа.) Теперь пусть говорит сама судьба. (Смотрит на ложе, видит спящего Мерлина и, изумленная, делает шаг назад.) Он спит… Что это? Я не предвидела… Все, кроме этого… Не лучше ли подождать? О! я хотела бы подождать! Он спит глубоким сном… Значит, он не хотел… Но если бы он не спал, я не могла бы исполнить то… Он обезоружил бы меня, овладел бы мной… Итак, судьба, справедливая и добрая судьба, отдает мне его. А я искала знаменье… Вот оно, вот это знаменье!.. Чего же мне еще ждать, если я жду теперь? И все-таки… ведь он спит, и я не могу знать… Может быть, он проснется, откажется от своего намерения и скажет: ты можешь уйти… Он не был бездушен и часто говорил, как отец… О! если бы он проснулся, если бы протянул ко мне руки, сделал движение… О, тогда и только тогда я была бы сильна и могла бы победить… Но вид спящего человека укрощает ненависть… Превратить этот сон, готовый бежать от одного слова, в другой сон, которого не прервет никакая сила, ни человеческая ни сверхчеловеческая… О! я хотела бы, по крайней мере, чтоб слово прощения… Нет, я слишком робка. Это страх мой ищет, как бы… Я пришла сюда не затем, чтобы размышлять… Нет более сомнений после того, что он сделал, после того, что сказал… Я буду послушна лишь своему голосу, лишь голосу судьбы, которая хочет, чтоб я спасла нас обоих… Тем хуже, если я ошиблась… Я права!.. Я права! Погасни, моя лампа! Я видела то, что нужно видеть… (Гасит лампу и ставит ее на одну из мраморных ступеней, вынимает спрятанный кинжал, заносит его и с минуту смотрит на Мерлина.) Теперь пришла твоя очередь! О, если бы ты мог поступить так, как хочет моя мысль вопреки всякому состраданию, если бы смерть, сверкающая на острие клинка, не была настоящей смертью, неодолимой смертью… Но это слишком… Пора… Сказано и сделано, я наношу удар!
Заносит кинжал, чтоб убить Мерлина. Ариэль, невидимая, хватает ее за руку и без видимого усилия останавливает ее движение. В то же мгновение Мерлин, улыбаясь, открывает глаза, встает с ложа и, в порыве радости, нежно обнимает Жуазель.
Мерлин. Свершилось! Жуазель торжествует… Она победила рок, повинуясь любви… Тебя, дитя мое…
Жуазель (еще не понимая и отбиваясь). Нет, нет, нет, я не могла! О, если у меня и не хватило мужества, то я все же полна решимости. Если у меня нет силы, то у меня есть жизнь. Никогда, нет, никогда, пока я дышу…
Мерлин. Взгляни на меня, Жуазель… Я возвращаю силу руки, которую ты подняла в защиту любви… Я оставляю ей оружие, которое готово было нанести мне удар, и удар заслуженный. До этого движения все было сомнительным; теперь все ясно, светло и верно. Взгляни на меня, Жуазель, и не бойся моих уст. Они ищут твой лоб, чтоб наконец запечатлеть поцелуй, каким отец целует свою дочь.
Жуазель. Что это? Что вы хотите сказать? Чего я не поняла? Да, я вижу в ваших глазах, что вы любите меня, как любят дитя… Неужели я ошибалась, когда готова была…
Мерлин. Нет, ты была права. Ты не была бы достойна того, кого призывает твоя любовь, если бы не сделала то, что собиралась сделать…
Жуазель. Не знаю… я как будто сплю… Но так как того… ужасного… нет, я отдаюсь сновидению…
Мерлин. Я разделяю твою радость, созерцая твое счастливое изумление, следя за твоим взором, столь прекрасным в изумлении, переходящем в доверие, и не знающим, где сложить свои крылья, подобно морской птице, потерявшей берег. Я беру свою долю в счастье, которое дал… Другого у меня не будет… Но не беспокойся… Мы сообща проникнем в тайну судьбы, и, когда Лансеор…
Жуазель. Где он?
Мерлин. А… Это имя тебя пробуждает, и берег открывается взорам, блуждающим в пространстве… Ты слышишь? Я его слышу… Помимо нашего ведома, сердце твое известило его, что ты его любила до того предела, какой ни одна любовь не может перейти… Он спешит… Он здесь…
Дверь отворяется, входит Лансеор в сопровождении невидимой Ариэль.
Лансеор. Мой отец… Она моя…
Мерлин. Мой сын… Она восторжествовала; судьба вручает ее тебе…
Лансеор (заключает Жуазель в объятия и покрывает ее страстными поцелуями). О, до чего я знал и до чего был уверен! Жуазель, моя Жуазель… Я не спрашиваю, что ты сделала, чтобы обезоружить судьбу. Я еще ничего не знаю, но, когда любишь так, как мы, — все знаешь наперед, и я приветствую новую истину, которая должна была открыться, когда коснулись твоего сердца… О, мой отец, я сказал вам… Но она не понимает, почему я вас целую… Правда, я слишком тороплюсь… Приблизься, Жуазель, чтоб я мог соединить вас обоих в своих объятиях… Подле нас был враг, который нас любил; он вынужден был причинять нам страдания. Этим нежным врагом был мой собственный отец, которого я, казалось мне, потерял… Мой вновь обретенный отец. Он ждет лишь твоей улыбки, чтобы обнять и тебя… О, не отстраняйся, не смотри на меня глазами, полными укоризны… Я ничего от тебя не скрывал… Я узнал об этом сегодня, в этот вечер, в ту минуту, когда ты меня покинула; и когда я узнал, я должен был далеко бежать от тебя, чтобы не выдать себя! Все наша счастье зависело от этой последней тайны; а когда доверяют тайну любви, то это все равно, как если бы зажженную лампу поставили в хрустальную вазу… Ты узнала бы все, взглянув на мои глаза, на мои руки, на одну мою тень, а я не мог показать тебе свое счастье… Ты должна была не знать о нем до великого испытания. Необходимо было, чтоб ты свершила нечто невозможное… Что именно? Я еще не знаю… Я смеялся над этим, но должен был уступить. Я должен был ждать и терпеливо считать минуты того часа, который отделял две нетерпеливые страсти… Но теперь я прибежал, я слушаю, я хочу знать… Говори, говори, я слушаю…
Жуазель. Если ты счастлив, то и я счастива… я не знаю, как и ты… Я только что проснулась от непонятного сна, полного ужасов…
Мерлин. Да, моя бедная Жуазель; сон был ужасен, но он побежден. Испытание окончилось и создало счастье, которому ничто больше не угрожает, кроме только того врага, который угрожает всем людям…
Лансеор. Но скажите наконец, в чем состояло это ужасное испытание?
Мерлин. Жуазель тебе о нем расскажет среди первых безмятежных поцелуев, которым вы обменяетесь после этой победы. Они лучше моих бедных слов скрасят все то, что в этом испытании кажется непростительным… Оно было опасно и почти невыполнимо… Жуазель могла выбрать различный путь… Она могла уступить, принести себя в жертву, могла пожертвовать своей любовью, могла прийти в отчаяние… мало ли еще что… Она не была бы тогда ожидаемой Жуазелью… Но существовала лишь одна тропинка, предначертанная судьбой, и ее она избрала, прошла до конца и спасла твою жизнь и вместе с тем свою любовь…
Жуазель. Итак, предписано, что любовь должна убить все, что пытается заградить ей дорогу…
Мерлин. Нет, Жуазель, не знаю… Не будем создавать законы из немногих обломков, собранных во мраке, который окружает нашу мысль… Но та, которая должна была свершить то, что хотела свершить, и была определена судьбой для моего сына… Предопределено было для тебя одной и, быть может, для тех, кто несколько походит на тебя, что они имеют право на любовь, которую судьба им указывает, и что эта любовь должна превозмочь несправедливость… Я тебя не сужу. Судьба тебя оправдывает… Я счастлив, что он тебя избрал среди всех женщин…
Жуазель. Отец мой… Я еще дрожу при виде этого оружия, которое одно мгновение… Простите меня, отец… я вас уже любила.
Мерлин. Я прошу тебя протянуть мне руку в знак прощения…
Жуазель. Нет, нет… Я протягиваю вам не холодные руки прощения… а руки, которые ласкают, любят и благодарят… Я понимаю теперь, почему, несмотря на свою ненависть, я не могла ненавидеть; то, что вы сделали, было труднее всего, что сделала я… так оно было жестоко… И когда я думаю о том, что прошло, я вижу, что вы, мой отец, перенесли испытание более тяжелое и более славное…
Мерлин. О нет, сужденное мне тяжкое испытание едва ли может быть тебе ведомо… Оно останется тайной моего сердца, которое вас любит и соединяет вас в себе, и, чтобы претворить в счастье эту слишком глубокую тайну, просит у вас, мои дети, лишь минуту ваших радостей — поцелуй, быть может, более продолжительный, чем тот, который обыкновенно мимоходом уделяют уходящим старцам.
Лансеор (бросаясь в его объятия). Отец!..
Жуазель (в свою очередь обнимая его). И мой отец!..
Ариэль (желая присоединиться к тесно сплоченной группе). Никто меня не видит и не думает уделить мне даже малой доли любви, вырванной моими невидимыми руками из скупых рук дней и годов.
Мерлин (улыбаясь). Я вижу тебя, Ариэль, ты любишь нас всех троих… Но Жуазель назначен поцелуй более пламенный, чем тот, который ты нам даешь… Иди же, обними ее… Испытание окончено и в моем старом сердце… Еще немного времени, и мы будем далеко от нее и далеко от всякой любви. (Ариэль припадает к Жуазель долгим поцелуем.)
Жуазель. Что вы сказали, отец, и с кем вы говорите? Мне кажется, точно цветы, которых я не могу сорвать, коснулись моего лба и ласкают мои губы…
Мерлин. Не отстраняй их; они печальны и чисты. Это моя бедная Ариэль распространяет их вокруг себя… Это моя невидимая дочь — добрая фея острова, которая вас открыла и защищала… Она хотела в последний раз слиться с вашей великой любовью и попросить свою долю, хотя бы самую скромную, в счастье, которым вы ей обязаны…
Жуазель. Где она? Я вижу перед собой только вас и Лансеора.
Мерлин. Разве ты думаешь, дочь моя, что мы видим все, что живет в нашей глубокой жизни?.. Будь ласкова и нежна к бедной Ариэль… Она тебе дает прощальный поцелуй, прежде чем удалиться, чтобы исчезнуть со мной в местах, где, по воле судьбы, завершится мой жребий…
Лансеор. Исчезнет вместе с вами… Мой отец, я не понимаю…
Мерлин. Не следует вопрошать тех, кому нечего больше сказать… Теперь все определилось… Благодаря неведомым богам я мог составить счастье двух сердец, наиболее мне дорогих… Но я бессилен, и вы бессильны во всем, что касается моего собственного счастья… Я иду навстречу моему жребию… Иду молча, чтобы не омрачить этот улыбающийся час, принадлежащий только вам. Я знаю, что меня ожидает, и тем не менее иду.
Жуазель. Нет, нет, отец… Вы не уйдете… Мы станем подле вас стеною, и, если вашей старости угрожает невидимая нам опасность, мы постараемся, по крайней мере, облегчить вашу боязнь… Когда трое любящих соединяются, чтобы вместе перенести горе, — горе превращается в ношу любви, и ее несут с радостью…
Мерлин. Увы, моя Жуазель… все было бы бесполезно… О, если бы угодно было богам, чтобы люди переживали лишь такие благостные страдания, как ваши… Не все тайные решения жизни так прозрачны и благостны… Но зачем говорить о том, что предопределено?.. Я еще здесь, в объятиях дорогих мне существ, и день моей печали еще не наступил. Насладимся же нашим часом с нежной грустью, спутницей великих радостей, внимая минутам любви, протекающим одна за другой в бледных лучах ночного света, в которых мы обнимаем друг друга, чтобы быть более счастливыми… Познать остальное люди еще не готовы…
Занавес.