В девять лет Гаррисон Винтергрин впервые узнал, что весь мир у его ног, когда взглянул на него со стороны. В этот год появились бейсбольные карточки. Тот, кто собрал больше всего, был всем. Гарри Винтергрин решил стать всем.
Гарри накопил доллар и накупил сотню случайных карточек. И ему повезло – среди них попалась очень редкая, с Йоги Беррой. В трех разных обменах он отдал остальные девяносто девять карточек за три единственных Йоги Берры в районе. Так Гарри сократил свое имущество до всего четырех карточек, зато стал монополистом на рынке Йоги Берры. Он задрал стоимость Берры до заоблачных восьмидесяти карточек. Накопив таким образом стартовый капитал, он успешно захватил рынки Микки Мэнтла, Уилли Мэйса и Пи Ви Риза, став натуральным Джей Пи Морганом[172] от бейсбольных карточек.
Гарри с легкостью окончил старшую школу благодаря простому решению освоить всего один предмет: искусство сдачи тестов. К выпускному году он уже мог не глядя (разве что в шпаргалку) перехитрить любого составителя тестов и со смехотворной легкостью заслужил семь стипендий.
В колледже Гарри открыл для себя девушек. Будучи парнем достаточно смазливым и достаточно языкастым, он бы наверняка и здесь собрал внушительную коллекцию. Но не так устроен разум Гарри Винтергрина.
Гарри тщательно выработал у себя заикание, чтобы включать и отключать его по желанию. Мало какая девушка устоит перед смазливым и устроенным парнем, который не лезет за словом в карман, но все же хранит какую-то мучительную тайну, от которой начал заикаться. Много какие девушки пытались разоблачить секрет Гарри, пока Гарри разоблачал их.
На втором курсе Гарри стало скучно учиться, и тогда он решил, что если в жизни что-то и стоит времени, то это стать Безумно Богатым. Целый месяц он старательно изучал романы о сексе, в следующие два написал три своих и немедленно продал за тысячу долларов штука.
Заработав таким образом три тысячи, он купил новенький блестящий кабриолет. Пересек на нем мексиканскую границу и въехал в приграничный городок дурной славы. Тут же нашел сомнительного мальчишку – чистильщика обуви и купил у него фунт марихуаны. Чистильщик, конечно же, стукнул пограничникам, и когда Гарри переходил мост в Штаты, его раздели догола. У него ничего не нашли – ну и Гарри спокойно пересек границу. Он ничего не вывез из Мексики – вообще выкинул марихуану сразу, как купил.
Зато он воспользовался мексиканским эмбарго на американские автомобили и незаконно толкнул в Мексике свой кабриолет за 15 тысяч.
С этими 15 тысячами Гарри поехал в Лас-Вегас и следующие шесть недель угощал людей выпивкой, давал проигравшимся игрокам взаймы, в целом исполнял роль Санта-Клауса с пушком на щеках, зарабатывая доверие правильных собутыльников и спустив на все про все 5 тысяч.
После этих шести недель у него были три горячие наводки для рынка, благодаря которым в следующие два месяца он превратил оставшиеся десять тысяч в сорок.
Гарри купил четыреста джипов из армейских излишков, еще упакованных в контейнеры, по десять тысяч лот, и тут же продал весьма сомнительному правительству в Центральной Америке за сто.
За эти сто он купил островок в Тихом океане – такой никчемный, что не понадобился ни одному государству. Там он учредил независимое государство без налогов и продал участки в двадцать один акр двадцати миллионерам, которые искали налоговое убежище, по сто тысяч за участок. От последнего он избавился за три недели до того, как Соединенные Штаты при поддержке ООН присвоили остров по особому распоряжению Налоговой службы.
Долю из своих двух миллионов Гарри инвестировал и арендовал на двенадцать часов суперкомпьютер. Компьютер предложил схему выигрышей на ставках, благодаря которой Гарри сделал из своих двух миллионов двадцать, ставя на британский футбол у букмекеров с фондами под восемнадцать миллионов.
За пять миллионов он купил у обедневшего арабского султаната чудовищно большой кусок бесполезной пустыни. Еще на два организовал гигантскую кампанию слухов, что-де этот клочок земли буквально утопает в нефти. Еще на три учредил корпорацию-ширму, которая представлялась большой нефтяной компанией и публично предложила за пустыню 75 миллионов. После разгоряченных торгов одной крупной американской нефтяной компании разрешили перебить ставку и выкупить тысячу квадратных миль песка за 100 миллионов.
В двадцать пять лет Гаррисон Винтергрин стал Безумно Богатым по своим меркам. И потерял интерес к деньгам.
Теперь он решил Творить Добро. И Творил-таки Добро. Сверг семь неприятных латиноамериканских правительств и заменил шестью Социальными Демократиями и одной Доброй Диктатурой. Обратил племя охотников за головами с Борнео в розенкрейцерство. Открыл двенадцать домов престарелых для проституток и организовал программу рождаемости, по которой стерилизовал двенадцать миллионов индианок. На вышеупомянутых начинаниях умудрился заработать еще сто миллионов.
В тридцать лет Гаррисону Винтергрину надоело Творить Добро. Решил он тогда Оставить След в Песках Времени. И Оставил След в Песках Времени. Написал международно прославленный роман о короле Фаруке. Изобрел Фильтр Винтергрина – мембрану, свободно пропускавшую воду, но задерживавшую соли. После запуска Опресняющая установка Винтергина могла опреснять неограниченные объемы воды по стоимости, стремящейся к нулю. Нарисовал картину и тут же налепил на нее ценник в двести тысяч. Пожертвовал ее Музею современного искусства, безвозмездно. Разработал вирус-мутант, который уничтожал бактерию сифилиса. Как и сифилис, вирус распространялся половым путем. А еще был слабым афродизиаком. Уже через полтора года от сифилиса не осталось и следа. Купил остров у берегов Калифорнии – пятисотфутовую скалу, торчащую из Тихого океана. Вырезал из нее пятисотфутовую статую Гаррисона Винтергрина.
В тридцать восемь Гаррисон Винтергрин Оставил След в Песках Времени. И стало ему скучно. Он жадно искал, какие новые миры можно покорить.
И вот этому человеку и сообщили в сорок лет, что у него распространенный и неизлечимый рак на поздней стадии и ему остался один год жизни.
Первый месяц своего последнего года Винтергрин провел в поисках существующих лекарств от рака. Объезжал лаборатории, медвузы, больницы, клиники, Великих Врачей, шарлатанов, чудесно исцелившихся от рака, хилеров и Маленьких Старушек в Кедах[173]. От рака не существовало лекарства, как проверенного, так и какого угодно. Он это подозревал, более-менее на это и надеялся. Придется все делать самому.
В следующий месяц он готовился к тому, чтобы сделать все самому. Возвел посреди аризонской пустыни виллу с кондиционером, окруженную забором. На вилле была полностью автоматическая кухня и запас еды на год. Биологическая и биохимическая лаборатория за пять миллионов. Библиотека с микрофильмами на три миллиона, где имелось все до единого слова на тему рака в истории. Аптека – всем аптекам аптека: свободный доступ буквально ко всем существующим препаратам – ядам, болеутоляющим, галлюциногенам, лекарствам от перхоти, антисептикам, антибиотикам, вирицидам, таблеткам от головной боли, героину, хинину, кураре, шарлатанским панацеям – ко всему. Стоило это дело двадцать миллионов долларов.
Еще на вилле находились: односторонний радиотелефон, большой запас основных химических веществ, в том числе радиоактивных, Коран, Библия, Тора, «Книга мертвых», «Наука и здоровье с Ключом к Священному Писанию»[174], «И цзин» и полное собрание сочинений Вильгельма Райха и Олдоса Хаксли. А еще очень большой и ультрадорогой компьютер. Когда виллу достроили, Винтергрин уже почти израсходовал свои фонды.
Когда оставалось десять месяцев на то, что мир медицины считал невозможным, Гаррисон Винтергрин ступил в свою цитадель.
В первые два месяца он жадно проглатывал библиотеку, спал три часа из двадцати четырех и регулярно ободрялся бензедрином. Библиотека не дала ничего, кроме данных. Он переварил данные и перешел в аптеку.
В следующий месяц он перепробовал ауреомицин, бацитрацин, фтористое олово, гексилрезорцин, кортизон, пенициллин, гексахлорофен, экстракт из акульей печени и 7312 других разнообразных чудес современной медицины – все тщетно. Он начал ощущать боль, которую тут же забивал морфином. Зависимость от опиатов на этом этапе была лишь мелким раздражением.
Он перепробовал химикаты, радиоактивные химикаты, вирициды, христианскую науку, йогу, молитвы, клизмы, запатентованные лекарства, травяные настои, колдовство и йогуртовые диеты. На это ушел еще месяц, пока Винтергрин по-прежнему чах, спал все меньше и меньше, принимал бензедрина и морфина все больше и больше. Ничего не помогало. Оставалось шесть месяцев.
Он находился на грани отчаяния. И тогда зашел с другой стороны. Сел в удобное кресло и смотрел в потолок сорок восемь часов подряд.
Медитации привели к тяжелому переутомлению глаз и двум важным словам: «спонтанная ремиссия».
За два месяца исследований Винтергрин натыкался на ряд случаев, когда рак на поздней стадии внезапно прекращался и пациент, уже оставивший все надежды, исцелялся. Никто не знал, как или почему. Это не могли предсказать, воспроизвести в искусственных условиях, но оно все равно случалось. За неимением объяснений это назвали спонтанной ремиссией. Где «ремиссия» означает излечение. А «спонтанная» – что никто не знает причину.
Хотя это еще не значило, что причины нет.
К Винтегрину вернулась энергия, даже забила ключом. Он знал, что некоторые пациенты с раком исцелялись. Следовательно, рак можно исцелить. Следовательно, проблема выходит с территории невозможного и теперь всего лишь находится в вотчине крайне маловероятного.
А воплощать маловероятное – специальность Винтергрина.
Когда ему оставалось полгода жизни, он с радостью засучил рукава и приступил к работе. Вычленил все известные случаи спонтанных ремиссий из своей раковой библиотеки. Вбил в компьютер все что мог: медицинские истории пациентов, курсы лечения, возраст, пол, религия, раса, убеждения, цвет кожи, национальное происхождение, характер, супружеское положение, рейтинги по Дану и Брэдстриту, неврозы, психозы и любимое пиво. Компьютер Гаррисона Винтергрина получил полный профиль каждого человека, когда-либо пережившего рак на поздней стадии.
Винтрегрин составил программу, чтобы проверить все корреляции между десятком тысяч разных факторов и спонтанной ремиссией. Если хоть один фактор – возраст, кредитная история, любимое блюдо, что угодно – коррелирует со спонтанной ремиссией, то не такая уж она и спонтанная.
Винтергрин выложил за компьютер сто миллионов. Это был лучший хренов компьютер в мире. Он выполнил задание за две минуты и 7,894 секунды. И дал Винтергрину ответ одним емким словом:
– Отрицательно.
Спонтанная ремиссия не коррелирует ни с одним внешним фактором. Она все еще оставалась спонтанной; причина – неизвестной.
Иной бы сдался. Кто-то с более традиционным мышлением встал бы в тупик. А Гаррисон Винтергрин был в восторге.
Он одним махом устранил всю внешнюю вселенную как фактор спонтанной ремиссии. Следовательно, человеческий организм и/или психика способны исцеляться сами собой каким-то мистическим образом.
Винтергрин приступил к исследованию и покорению внутренней вселенной. Вернулся в аптеку и приготовил сильнодействующую смесь. Закачал в самый большой шприц следующее: новокаин; морфин; кураре; влут – редкий центральноазиатский яд, вызывавший временную слепоту; олфакторкаин – совершенно секретный подавитель обоняния, которым пользуются заводчики скунсов; тимпанолин – препарат, временно усыпляющий слуховые нервы (в основном применяется многоглагольными политиками); большая доза бензедрина; ЛСД; псилоцибин; мескалин; семь других крайне экспериментальных и незаконных галлюциногенов; глаз тритона и лапа пса.
Винтергрин улегся на самом удобном диване. Промокнул спиртом вену с внутренней стороны левого локтя и вколол себе колдовское зелье.
Сердце заколотилось. Кровь побежала, разнося экзотичные препараты во все части тела. Новокаин подавил все чувствительные нервы в организме. Морфин устранил все ощущения боли. Влут ослепил зрение. Олфакторкаин отрезал все запахи. Тимпанолин сделал его глухим, как судья по дорожным нарушениям. Кураре – парализовал.
Винтергрин остался один в своем теле. До него не мог достучаться ни один внешний раздражитель. Он находился в состоянии полной сенсорной депривации. Желание провалиться в сон было неудержимым. И Винтергрин, хоть человек волевой, не мог бы оставаться в сознании долго. Но ему не давала уснуть большая доза бензедрина.
Он был начеку, в сознании, в одиночестве, во вселенной собственного организма, где не отвлекал ни один внешний раздражитель.
И вот первый, второй, а затем и в комбинациях, словно кулаки хорошего быстрого тяжеловеса, вдарили галлюциногены.
Органы чувств отключились, но мозговые центры, принимавшие сенсорные данные, все еще работали. На эти-то церебральные центры и подействовал могучий заряд разношерстных галлюциногенов. Он видел фантомные цвета, очертания, нечто без названия или формы. Слышал древние симфонии, призрачное эхо, безумное завывание. В мозгу клубился миллион невозможных запахов. Его разрывала тысяча ложных болей и давлений, словно ему ампутировали все тело. Сенсорные центры мозга стали мощным радиоприемником, настроенным на пустую частоту – забитую бессмысленными зрительными, слуховыми, обонятельными и осязательными помехами.
Наркотики отключили чувства. Бензедрин держал в сознании. А сорок лет жизни Гаррисоном Винтергрином сохраняли хладнокровие и рациональность.
Какое-то неопределенное время он принимал удары, на ощупь знакомился с этим странным новым не-окружением. Потом постепенно, поначалу робко, но набирая уверенность, взял ее под контроль. Разум выстраивал неверные, но полезные аналогии для действий, которые не были действиями, для состояний, которые не были состояниями, для сенсорных данных, которые не были похожи ни на одни сенсорные данные, что когда-либо получал человеческий мозг. Аналогии, выстроенные в просчитанном безумии подсознательного ради грубой задачи – сделать непостижимое осязаемым, – помогали существовать в этом не-окружении так, будто это правда окружение; переводили мысленные явления в аналоги действий.
Он потянулся мысленной рукой и настроил фигуральное радио внутрь себя, сменяя пустую волну внешней вселенной на еще не знакомую волну собственного тела – внутренней вселенной, где для его разума находился единственный выход из хаоса.
Он настраивал, возился, боролся, чувствовал, как его разум понемногу продавливает поверхность толщиной всего в атом. Он бился с ней – воображаемой прозрачной мембраной между разумом и внутренней вселенной, мембраной, что растягивалась, поддавалась, истончалась… и наконец прорвалась. Его мысленное тело, словно Алиса в Зазеркалье, ступило в прореху и встало на той стороне.
Гаррисон Винтергрин был в собственном теле.
И это был мир чудес и мерзости, величественного и смехотворного. Точка зрения Винтергрина, которую его разум приравнивал к телу внутри настоящего тела, оказалась среди целой огромной паутины пульсирующих артерий, словно в какой-то системе чудовищных шоссе. Аналогия выкристаллизовалась. Паутина стала шоссе, и Винтергрин по нему ехал. Раздутые мешки что-то сбрасывали в оживленный трафик: гормоны, отходы, питательные вещества. Мимо проносились белые кровяные тельца, как безумные такси. Эритроциты катили спокойно, как апатичные бюргеры. Движение становилось оживленней и медленней, будто на шоссе через город в час пик. Винтергин все ехал и искал, искал.
Повернул налево через три полосы и направился прямиком к лимфоузлу. И тут увидел – гора белых клеток, словно авария сразу двенадцати машин, а навстречу ему мчался ухмыляющийся мотоциклист.
Черный мотоцикл. Черная кожаная одежда. Черное – непроницаемо черное – лицо байкера, не считая двух горящих красных глаз. И сияющими алыми гвоздями впереди и сзади на черной косухе надпись: «Ангелы карциномы».
С бешеным криком Винтергрин понесся на мысленной машине по гипотетическому шоссе прямо навстречу воображаемому мотоциклисту – раковой клетке.
Хрясь! Бац! Хлоп! Машина размазала мотоцикл, и байкер взорвался облаком мелкой черной пыли.
Винтергрин носился взад-вперед по шоссе кровеносной системы, гонял по артериям, летел по венам, пробирался через узкие капилляры в поисках мотоциклистов в черном, Ангелов карциномы, измельчая их в пыль под колесами…
И очутился в темном сыром лесу своих легких, где скакал на мысленном белоснежном коне с воображаемым копьем чистого света в руках. Из кривых наростов больших альвеолярных деревьев повыползали зверские черные драконы с кроваво-красными очами и змеиными красными языками. Святой Винтергрин пришпорил коня, опустил копье и пронзал чудище за шипящим чудищем, пока наконец не освободил священную легочную чащу от драконов…
Он летел в какой-то сырой пещере, над ним – расплывчатые очертания огромных органов, внизу – бесконечное пространство блестящей и скользкой брюшинной равнины.
Из-за большого бьющегося сердца с ревом показалась эскадрилья черных истребителей с алой буквой «Р» на крыльях и фюзеляже.
Винтергрин поддал газу и помчался в битву, пролетел над врагами, поливая их огнем своих пулеметов, и сначала по одному, а потом целыми пачками они сыпались горящими обломками на брюшинную полость…
В тысяче обличий и форм на него нападали черные и красные твари. Черный – цвет забвения; красный – цвет крови. Драконы, байкеры, самолеты, гады морские, солдаты, танки и тигры в кровеносных сосудах, легких, печени, грудной полости и мочевом пузыре – все сплошь Ангелы карциномы.
И Винтергрин бился с ними в мысленных сражениях в равном числе инкарнаций: водитель, рыцарь, пилот, водолаз, солдат, махут – всегда с угрюмой и жестокой радостью усеивая поля боя своего тела черной пылью павших Ангелов карциномы.
Бился и бился, убивал и убивал, пока наконец…
Наконец он очутился по колено в море пищеварительной кислоты, что лизало стены затхлой промозглой пещеры его желудка. И к нему на хитиновых лапках семенил чудовищный черный краб с кроваво-красными глазами – коренастый, примитивный.
Щелкая клешнями, что-то вереща, краб спешил по желудку к нему. Винтергин остановился, по-волчьи оскалился и подскочил высоко в воздух, приземлившись обеими ногами точно на твердый черный панцирь.
Словно высушенная на солнце тыква – хрупкая, пустая, – краб проломился под весом и рассыпался в пыльные дребезги.
И Винтергин остался один – наконец один, наконец торжествующий, когда первый и последний Ангел карциномы наконец изгнан и побежден.
Гаррисон Винтергрин, один в собственном организме, торжествующий и вновь ищущий новые миры, которые можно покорить, ждал, когда закончится действие препарата, ждал, когда вернется в мир, что всегда был у его ног.
Все ждал, ждал и ждал…
Загляните в лучшую лечебницу в мире – и найдете там Гаррисона Винтергрина, который стал Безумно Богатым, Гаррисона Винтергрина, который Творил Добро, Гаррисона Винтергрина, который Оставил След в Песках Времени, Гаррисона Винтергрина – кататонического овоща.
Гаррисона Винтергрина, который вошел в собственное тело, чтобы бросить вызов Ангелам карциномы, – и победил.
И не может выйти обратно.