В канун летнего солнцестояния в Уэст-Кантри, где я проводил отпуск, прибыл маленький цирк. За три дня до того свое обычное место в центральном парке города уже заняла большая странствующая ярмарка, всегда заезжавшая в город летом, – с чертовым колесом, каруселями, десятками лотков и тиров, – и следующим гостям пришлось разбить лагерь на пустыре за складами, у реки.

В сумерках, когда я бродил по городу, над цветными огнями вращалось чертово колесо, люди катались на каруселях и гуляли рука об руку по мощеным дорогам, окружающим парк. А улицы к реке, вдали от шумихи, почти опустели, и я был рад пройтись наедине с собой в тенях, мимо закрытых витрин. Канун солнцестояния казался мне прекрасной порой не только для празднования, но и размышлений, внимательного наблюдения за непостоянством природы. Перейдя реку, чьи темные воды вились через город, словно позолоченная змея, и войдя в лес вдоль дороги, я вдруг безошибочно ощутил, что лес к чему-то готовится, что в его чащобе даже древесные корни скользят в почве и испытывают свои жилы.

На обратном пути, переходя мост, я и увидел, как в город прибывает маленький гастролирующий цирк. Процессия, подходившая к мосту по боковой дороге, состояла всего-то из полудюжины фургонов с высокими клетками, и каждый тащила пара замученных лошадей. Во главе ехала на сером жеребце молодая девушка с бледным лицом и оголенными руками. Задержавшись посередине моста, я оперся на перила и наблюдал, как процессия выезжает на набережную. Девушка помедлила, натянула тяжелые кожаные поводья, оглянулась через плечо на догонявшие фургоны. Они начали подниматься на мост. Уклон был пологий, но лошади с трудом перевалили за его вершину, пошатываясь на ослабших ногах, поэтому я успел во всех подробностях рассмотреть сей странный караван, что позже займет мои мысли. Молодая девушка, понукая усталого жеребца, проехала мимо – или же это мне показалось, что она молодая, но ее возраст скорее зависел от ее и моих настроений. Мне еще предстояло увидеть ее несколько раз: порой она смахивала на дитя не старше двенадцати, со слабым подбородком и пытливыми глазами над торчащими скулами. Позже она покажется почти среднего возраста, серые волосы и кожа подчеркнут угловатый череп.

Вначале, провожая ее взглядом на мосту, я дал ей где-то лет двадцать – предположительно, дочь хозяина этого потасканного цирка. Пока она шла трусцой, держа поводья одной рукой, огни далекой ярмарки мерцали на ее лице, высвечивая высокий нос и плотную линию губ. Хоть ее ни в коем случае было не назвать красавицей, проглядывала в ней та любопытная привлекательность, что я часто замечал у работниц ярмарок: неуловимая сексуальность вопреки поношенной одежде и окружению. Проезжая, она бросила на меня взгляд, уставившись на какую-то неощутимую точку внутри моего лица.

За ней последовали шесть фургонов, и лошади с трудом волочили тяжелые клетки по подъему моста. За прутьями я мельком разглядел мятую солому и маленькую конуру в углу, но ни следа животных. Тогда я решил, что от голода им хватает сил разве что спать. Когда меня миновал последний фургон, я увидел единственного члена труппы, не считая девушки: карлика в кожаной куртке, замыкающего обоз.

Я перешел мост следом, гадая, не от ярмарки ли они отбились. Но судя по тому, как они помедлили после моста – девушка взглянула налево и направо, а карлик сидел нахохлившись в тени клетки, вставшей перед ним, – стало ясно, что они не имеют никакого отношения к сияющему чертовому колесу и развлечениям в парке. Даже лошади, неуверенно опустив головы от разноцветных огней, словно бы понимали, что им там не рады.

После недолгой остановки они двинулись по узкой дороге вдоль берега, и фургоны покачивались из стороны в сторону, когда деревянные колеса скользили на траве. Неподалеку виднелся пустырь, отделявший склады при верфи от коттеджей, выстроенных в ряд у моста. Засыпанную шлаком землю тускло освещал один-единственный уличный фонарь на северной стороне. Над городом уже сгустились сумерки, словно отделяя этот чумазый пятачок, уже не оживлявшийся движением бегущей рядом реки.

К тому темному пространству и направлялась процессия. Девушка повернула коня с дороги и повела фургоны по мелкому шлаку к высокой стене первого склада. Там они и встали – фургоны по-прежнему стояли в ряд, лошади явно радовались укрывающим их теням. Карлик спрыгнул с облучка и поспешил к спешившейся хозяйке.

К тому времени я неторопливо шел вдоль берега за ними. Что-то заинтриговало меня в этой странной компании – если оглянуться назад, возможно, это спокойные глаза женщины, взглянувшей на меня на мосту, произвели впечатление сильнее, чем поначалу казалось. Во всяком случае, меня озадачила бессмысленность их приезда. Мало что найдешь заунывней нищего цирка, но этот выглядел до того пыльным и неприкаянным, что словно лишал их малейших шансов заработать. Кто эти странная светловолосая девушка и карлик? Неужели они воображали, что кто-то придет на этот жалкий клочок земли у складов смотреть на их скрытных зверей? А может, они просто доставляли постаревших животных на бойню, которая специализируется на цирковых зверях, и задержались здесь, когда их застигла ночь.

И все же, как я изначально и подозревал, девушка с карликом уже составляли фургоны в узнаваемой форме цирка. Девушка тянула за поводья, а карлик шастал у нее между ног, подхлестывая лошадей по ногам кожаной шляпой. Смирные могучие животные сдвинули фургоны, и уже через пять минут из них вышел кривоватый круг. Лошадей распрягли, и карлик с помощью девушки повел их к реке, где те стали тихо пастись на темной траве.

В клетках что-то зашебуршало, на солому выбрела пара бледных силуэтов. Карлик поспешил по ступенькам внутрь жилого фургона и запалил лампу над плитой, которую я видел в открытую дверь. Спустился с металлическим ведром и прошелся вдоль клеток. Он подливал воду в лохани и шваброй сдвигал те поближе к конурам.

Девушка следовала за ним, но, впрочем, с тем же равнодушием к животным в клетках, что и у него. Когда он унес ведро, она придержала для него стремянку, и он залез на крышу жилого фургона. Спустил оттуда охапку дощатых знаков, стянутых брезентовыми ремнями. Развязав, карлик отнес их к клеткам. Снова забрался по лестнице и начал развешивать таблички над прутьями.

В тусклом свете уличного фонаря я мог разглядеть только поблекшие рисунки, написанные много лет назад в традиционном стиле ярмарочных вывесок: цветы и картуши с какими-то буквами. Подойдя поближе, я оказался на краю их поляны. Девушка обернулась и увидела меня. Карлик вешал последнюю табличку, а она стояла у лестницы, придерживая ее одной рукой, и глядела на меня не мигая. Может, дело в ее защитной позе, пока над ней возилась крошечная фигурка, но показалась она куда старше, чем когда только появилась со своим зверинцем на городской окраине. В бледном свете ее волосы стали чуть ли не серыми, а голые руки выглядели морщинистыми и натруженными. Пока я приближался и миновал первую клетку, она следила за мной глазами, словно заставляя себя проявить интерес к моему появлению на сцене.

На стремянке вдруг поднялась суета. Вывеска выскользнула у карлика из пальцев и упала у ног девушки. Размахивая короткими ручонками, карлик соскочил с лестницы. Поднялся с земли, кружась, как юла, чтобы восстановить равновесие. Отряхнул шляпу о сапоги и нацепил на голову, потом полез по стремянке обратно.

Девушка придержала его за руку. Сдвинула лестницу вдоль клетки, с трудом удерживая на прутьях.

Подчиняясь порыву – более-менее из сочувствия, – я сделал шаг к ним.

– Вам помочь? – спросил я. – Может, я достану до крыши. Если дадите табличку…

Карлик помялся, глядя на меня скорбными глазами. Казалось, он готов согласиться на помощь, но так и стоял со шляпой в руке, словно ничего не мог ответить из-за каких-то негласных обстоятельств, некоей разделяющей нас границы, такой же формальной и непроницаемой, как между самыми строгими кастами.

Но девушка пригласила меня жестом к лестнице, отвернувшись, когда я приставил ту к клетке. Она наблюдала в тусклом свете, как вдоль берега пасутся лошади.

Я поднялся, принял табличку, протянутую карликом. Приладил на крышу, придавив двумя половинками кирпича, лежавшими там для этой цели, и вплотную прочел надпись на покоробленных досках. Стоило мне разобрать слова «чудеса» и «зрелищный» (очевидно, таблички не имели никакого отношения к животным в клетках и наверняка были украдены на какой-нибудь другой ярмарке или найдены на помойке), я заметил внезапное движение в клетке подо мной. В соломе кто-то рылся – и низкое бледное создание укрылось в свою нору.

От этого ворошения соломы – животное то ли прыснуло от страха прочь, то ли пыталось меня предупредить, этого я сказать не мог, – повеяло сильным и смутно знакомым запахом. Когда я спускался, он витал вокруг – приглушенный, но не дававший забыть о себе. Я взглянул в конуру, чтобы приглядеться к животному, но оно забросало вход соломой.

Карлик и девушка кивнули, когда я отвернулся от лестницы. Враждебности не чувствовалось – карлик и вовсе будто готов был меня отблагодарить, его губы двигались в немой гримасе, – но они почему-то будто не могли пойти со мной ни на какой контакт. Девушка стояла спиной к уличному фонарю, ее лицо, смягченное темнотой, теперь выглядело маленьким и бесформенным, как у недоразвитой девочки.

– Ну вот и готово, – сказал я отчасти в шутку. И с некоторым усилием заставил себя прибавить: – Очень славно выглядит.

Когда они не ответили, я покосился на клетки. У пары конур сидели их обитатели, но их бледные формы было не разобрать в слабом свете.

– Когда открываетесь? – спросил я. – Завтра?

– Мы уже открыты, – ответил карлик.

– Уже? – Не зная, не шутит ли он, я хотел показать на клетки, но, очевидно, его слова надо было принимать за чистую монету.

– Понятно… открыты с этого вечера. – Поискав, что бы еще сказать – а то они словно были готовы стоять со мной бесконечно, – я продолжил: – А когда уезжаете?

– Завтра, – тихо ответила девушка. – Нам надо уезжать с утра.

И словно по сигналу, они оба перешли небольшую арену, сдвигая ногами в сторону обрывки газет и прочий сор. Когда я ушел, озадаченный целью этого жалкого зверинца, они уже закончили и стояли между клетками в ожидании первых посетителей. Я помедлил на берегу, возле пасущихся лошадей, чьи безмолвные силуэты выглядели столь же нематериально, сколь у карлика с его хозяйкой, и подивился, что за странная логика привела их в город, где в полном разгаре другая ярмарка – чуть ли не бесконечно крупнее и веселее.

При мысли о зверях мне вспомнился любопытный запах у клеток: отчего-то расплывчато неприятный, но напоминающий что-то знакомое. Сам не знаю почему, но я убедил себя, что этот-то знакомый запах и есть ключ к разгадке странного появления цирка. От лошадей рядом со мной приятно веяло отрубями и потом. Они опустили головы к траве у кромки реки, словно пряча от меня в своих сияющих глазах какой-то секрет.

Я вернулся к центру города, чувствуя облегчение при виде сияющего чертового колеса над крышами. Карусели и галереи, тиры и туннель любви – все это был знакомый мир. Даже ведьмы с вампирами, намалеванные на доме ужасов, были кошмарами из предсказуемой части вечернего неба. И напротив, та молодая девушка – молодая ли? – и ее карлик казались выходцами из неведомого края, пустой реальности, где ничего не имеет смысла. Вот это отсутствие всякого вменяемого мотива и растревожило меня в них больше всего.

Я блуждал в толпе под навесами и внезапно, повинуясь порыву, решил прокатиться на чертовом колесе. Я ждал в очереди с молодежью, а кабинки взмывали высоко в вечерний воздух, словно бы зачерпывая в звездное небо ярмарочные музыку и свет. Я разделил кабинку с молодой девушкой и ее дочерью, и уже скоро мы плыли в сиянии над расстилающейся под нами ярмаркой. Все две-три минуты поездки мы перекрикивались с девушкой и ее ребенком, показывая друг другу знакомые достопримечательности городка. Но когда мы остановились наверху, пока внизу сходили пассажиры, я впервые заметил тот мост, где гулял ранее. Проследив глазами вдоль русла реки, я нашел единственный уличный фонарь, светивший над пустырем у складов, где разбили свой цирковой лагерь белолицая девушка с карликом. Когда наша кабинка сдвинулась вперед и приступила к спуску, в промежутках между крышами различались и тусклые очертания двух фургонов.

Спустя полчаса, когда ярмарка начала закрываться, я вернулся к реке. По улицам прогуливались под руку люди, но ко времени, когда у меня перед глазами показались склады, я остался почти один на мощеной мостовой, что вилась между коттеджами. Затем показался уличный фонарь – и круг фургонов вокруг него.

К моему удивлению, в зверинце действительно оказались посетители. Стоя на дороге под фонарем, я наблюдал, как у клеток бродят две парочки и еще один мужчина, пытаясь опознать животных. Время от времени они подступали к прутьям и всматривались, и однажды раздался вскрик смеха, когда одна девушка притворилась, будто в ужасе отшатывается. Бывший с ней мужчина взял мятую солому и бросил в дверь конуры, но животное отказывалось показаться. Тогда они продолжили обход, прищуриваясь в слабом свете.

А карлик и девушка оставались безмолвны в стороне. Девушка стояла у ступенек дома на колесах и глядела на своих посетителей с таким видом, будто ее не волнует, есть они или нет. Карлик в скрывающей лицо большой шляпе терпеливо ждал напротив, уступая дорогу, когда посетители продолжали свой осмотр. У него не было ни кошелька для мелочи, ни рулона билетов: казалось маловероятным – и вполне логичным, – что плата за вход не взимается вовсе.

Казалось, на гостей подействовала странная атмосфера – а может, попросту сама невозможность выманить зверей из их жилищ. Ломая глаза над табличками, один мужчина не выдержал и начал греметь тростью между прутьями клетки. Потом, резко потеряв интерес, все вместе ушли, даже не взглянув напоследок на девушку или карлика. Минуя меня, мужчина с тростью скорчил рожу и помахал перед носом рукой.

Я дождался, когда они пропадут из виду, и подошел к клеткам сам. Карлик вроде бы меня вспомнил – хотя бы не пытался скрыться с дороги, а остался следить за мной пристальным взглядом. Девушка сидела на ступеньках дома на колесах, глядя вдаль, над шлаком, с выражением усталого и отрешенного ребенка.

Я заглянул в пару клеток. Животных – ни следа, но запах, спугнувший прошлых посетителей, чувствовался четко. В нос ударила знакомая резкая вонь. Я подошел к девушке.

– У вас были посетители, – заметил я.

– Немного, – ответила она. – Кое-кто заходил.

Я уже хотел было сказать, что как тут ожидать наплыва, если ни одно животное в клетках не готово показаться на глаза, но меня остановил унылый вид девушки. Под ее балахоном была маленькая, чуть ли не детская грудь, и казалось попросту невозможным, чтобы кто-то поставил эту бледную девицу во главе этого обреченного предприятия. В поисках слов, чтобы ее утешить, я сказал:

– Час уже поздний, там есть и другая ярмарка… – Я показал на клетки. – Да и запашок. Может, вы и привыкли, но людей это отталкивает. – Я выдавил улыбку. – Простите, не хотел…

– Я все понимаю, – просто ответила она. – Поэтому мы и снимаемся так рано. – Она кивнула на карлика. – Мы чистим их каждый день.

Я уже собирался спросить, что там за животные в клетках – вонь напоминала о вольере шимпанзе в зоопарке, – как тут со стороны берега раздался шум. По тропинке вдоль реки шла, пошатываясь, компания моряков с двумя-тремя девицами. Зверинец они встретили задорным улюлюканьем. Пьяно вильнув на склон, они потопали рука об руку по шлаку к клеткам. Карлик поспешил с дороги и наблюдал из теней меж двух фургонов, со шляпой в руке.

Моряки прижались лицами к клетке, тыкая друг друга локтями под ребра, и свистели, чтобы выманить животное из конуры. Сдвинулись к следующей клетке, волоча друг друга.

Затем один крикнул девушке, сидевшей на ступеньках дома на колеса:

– Вы что, закрыты? Эта тварь и носу на свет не кажет!

Поднялся рев хохота. Другой моряк пошарил по сумочкам девиц, потом полез к себе в карманы.

– Доставайте деньги, парни. У кого тут билеты?

Он заметил карлика и бросил ему пенни. Спустя миг мимо головы карлика пролился дождь из десятка монет. Он засуетился, отбиваясь шляпой, но не пытался собрать их с земли.

Моряки перешли к третьей клетке. После бесплодных попыток выманить животное они начали раскачивать фургон. Их добродушие улетучивалось на глазах. Когда я оставил девушку сидеть и двинулся вдоль клеток к ним, пара моряков уже лезла на прутья.

И тут дверь клетки раскрылась. Когда она лязгнула о прутья, шум мигом утих. Все отступили, словно ожидали, будто на них выскочит не меньше чем огромный полосатый тигр. Двое моряков подались вперед и опасливо потянулись к двери. Закрыв ее, один всмотрелся в клетку. И вдруг заскочил внутрь. Другие ему закричали, но он распинал солому и подошел к конуре.

– Да тут пусто!

Ответом на этот крик стал довольный гогот. Захлопнув дверь – что любопытно, щеколда на ней была снаружи, – моряк принялся скакать внутри, корча рожи из-за прутьев, словно бабуин. Сперва я решил, что он ошибся, и оглянулся на девушку и карлика. Оба наблюдали за моряками, но не подавали виду, будто от животных может исходить опасность. И в самом деле, когда в клетку влез второй и подтащил конуру к прутьям, я сам увидел, что она пуста.

Я невольно уставился на девушку. Так, значит, вот в чем смысл странного и жалкого зверинца: зверей нет вовсе, по крайней мере в большинстве фургонов, и выставлялась пустота, одни сами клетки, символ заточения со всеми его двусмысленностями? Зоопарк в абстрактной форме, некий причудливый комментарий о смысле жизни? Но ни девушка, ни карлик не выглядели особенно умудренными для таких тонкостей, наверняка имелось более правдоподобное объяснение. Быть может, когда-то животные были, но передохли, а хозяйка с ее спутником обнаружили, что люди все равно приходят и глазеют на пустые клетки – из того же интереса, что и посетители заброшенных кладбищ. А немного погодя они перестали взимать плату, лишь бесцельно скитаясь из города в город…

Не успел я довести эту мысль до логического завершения, как позади раздался крик. Мимо пробежал моряк, задев меня плечом. Открытие, что клетки пусты, развеяло всякие остатки приличий, и теперь моряки гоняли карлика между фургонами. При первом признаке насилия девушка встала и пропала из виду внутри дома на колесах, предоставив несчастного спутника самому себе. Один моряк подставил ему подножку и сорвал с голову шляпу, пока крошечная фигурка валялась в пыли с задранными ногами.

Моряк прямо передо мной хотел закинуть шляпу на крышу одной из клеток. Шагнув, я схватил его за руку, но он вырвался. Карлик скрылся из виду, а другие моряки уже пытались перевернуть фургон в реку. Двое были у лошадей и пытались посадить на них своих девиц. Вдруг серый жеребец, что ранее вел процессию через мост, сорвался вдоль берега с места в карьер. Бросившись за ним через сумятицу, я услышал за спиной предостерегающий окрик. Раздался стук копыт по влажной почве, женский визг, когда конь свернул ко мне. Удар пришелся мне в голову и плечо, меня с силой опрокинуло на землю.

Должно быть, очнулся я только около двух часов спустя, на скамейке возле берега. Городок под ночным небом затих: слышалось слабое движение водяной полевки в реке, далекий плеск воды у моста. Я сел и стряхнул росу, собравшуюся у меня на одежде. Поодаль, в проясняющейся темноте, виднелись цирковые фургоны, расплывчатые очертания неподвижных лошадей у воды.

Придя в себя, я решил, что, когда меня сбил конь, моряки перенесли меня на скамейку и оставили приходить в себя. Все еще держась за голову, я поискал их вокруг взглядом, но берег обезлюдел. Я встал и медленно двинулся обратно к цирку в слабой надежде, что карлик поможет мне добраться домой.

С двадцати ярдов я разглядел в одной клетке движение – белое тело перед прутьями. Ни девушки, ни карлика не было видно и следа, но фургоны снова стояли на своих местах.

Встав посреди клеток, я неуверенно пригляделся и понял, что их обитатели наконец показались из своих жилищ. Угловатые серые тела были неразборчивы в сумраке, но так же знакомы, как резкий запах, доносившийся из клеток.

Позади раздался выкрик – всего одно непристойное слово. Я обернулся и обнаружил, что из клетки за мной наблюдают холодные глаза. Когда я уставился в ответ, он поднял руку и сложил пальцами неприличный жест.

Послышался и второй голос, а следом целый хор оскорбительных воплей. Я с усилием пытался привести мысли в порядок, затем начал осторожно обходить клетки, окончательно подтверждая для себя, кто в них. Не считая последней, стоявшей пустой, все были заняты. Худощавые фигуры открыто стояли перед прутьями, защищавшими их от меня, их бледные лица светились в тусклом свете. Наконец-то я узнал запах из клеток.

Когда я уходил, меня окликали презрительные голоса, а девушка, поднятая шумом с постели, молча провожала меня взглядом со ступенек своего дома на колесах.