Посмотрите в окно. Что вы видите? Бандитские разборки на углу, где подростки пытаются пырнуть друг друга в лицо церковными ключами; точильщик ножниц с разноцветной тачкой и звенящими колокольчиками; стрижет газон толстая тетка в цветастом платье, слишком коротком для ее пухлых ног; пожар в доме с детьми, запертыми на пятом этаже; бешеный пес, вцепившийся в ногу разносчика брошюр адвентистов седьмого дня; назревающий расовый бунт вокруг грузовика с динамиками. Все сразу или по отдельности? Чтобы описать неклассифицируемое, особые наблюдательные способности не нужны. Но теперь посмотрите опять. Что вы видите? Что там видите обычно? Пустая улица. А вот теперь – опись:
Бордюр, без которого машины заезжали бы на газоны. Почтовые ящики, без которых наш мир был бы куда меньше. Телефонные столбы и провода, без которых прекратилась бы вся коммуникация. Канавы, стоки и канализационные люки, без которых нас бы затапливал каждый ливень. Асфальт, без которого ваша машина не протянула бы на щебенке и месяц. Ветер, без которого, ну, скучнее день. Что все это такое? Это очевидное. Настолько очевидное, что уже невидимое. Сколько пожарных гидрантов и почтовых ящиков вы сегодня прошли? Ноль? Вряд ли. Вы прошли мимо десятков, просто их не видели. Это невероятно ценные, абсолютно необходимые, совершенно забытые основы правильно организованного общества.
Спекулятивная литература – это тоже маленькое общество. В нем есть очевидные яркие обитатели. Найт, Шекли, Старджон, Брэдбери, Кларк, Воннегут. Мы их видим и замечаем, знаем, кто они такие. Но общество не жило бы даже наполовину так хорошо без тихих писателей – тех, кто выдает историю за историей, не халтуру, а превосходные вещи, раз за разом. Такие, о которых, дочитав, задумываешься и говоришь: «А хорошая вещь». И тут же забываешь, кто автор. Может, саму историю еще потом вспомнишь. «Ах да, была такая про… – И потом наморщишься и скажешь: – Как же звали автора? Он еще много что писал, ну знаете, неплохой писатель…»
Это проблема накопления. По отдельности каждое произведение – совершенство. Но почему-то они никогда не складываются в единое целое, в портрет писателя, в творческий путь. Такова печальная, но очевидная истина о месте Р. А. Лафферти в спекулятивной литературе.
Он значимый человек, его работы – высший пилотаж. Не просто умелая литература, а неподдельно образцовая. Он пишет… сколько уже лет? Больше шести, но меньше пятнадцати? Ну что-то в этом роде. И все-таки редко кто его вспомнит, когда фанаты собираются обсуждать Писателей. Хоть он много раз светился в антологиях, неоднократно попадал в «Лучшую НФ года» от Джудит Меррил, дважды – в антологию «Лучшее в мире» от Терри Карра и Доналда Уоллхейма, побывал почти во всех фантастических журналах. Человек-невидимка. Исправим эту ошибку здесь. Рафаэль Алоизиус Лафферти выйдет вперед, заговорит, объявит о себе – и вы прочитаете очередной его сверхблестящий рассказ. И, черт возьми, в этот раз не забывайте!
Передаю слово Лафферти: «Я – не обязательно в данном порядке – пятидесятиоднолетний мужчина, холостяк, электроинженер, толстяк.
Родился в Айове, переехал в Оклахому в четыре года, прожил здесь всю свою жизнь, не считая четырех лет в армии. Еще один год – на госдолжности в Вашингтоне. Единственный колледж, где я учился, – пара лет на вечернем отделении в Университете Талсы, в основном учил математику и немецкий. Я почти тридцать лет работаю с электриками, в основном как закупщик и специалист по ценам. Во время Второй мировой войны служил в Техасе, Северной Каролине, Флориде, Калифорнии. Австралии, Новой Гвинее, Моротаи (Голландская Ост-Индия, ныне – Индонезия) и на Филиппинах. Я был хорошим штаб-сержантом и когда-то довольно неплохо знал малайский pasar[159] и тагалог (Филиппины).
Что люди говорят о себе? Никогда – важное. Несколько лет я был алкоголиком, завязал шесть лет назад. После этого остался вакуум: когда отказываешься от компании интересных собутыльников, отказываешься от колоритного и фантастического. И я решил заменить их научной фантастикой. Однажды я прочитал один журнал для писателей, и мне с чего-то в голову взбрела несусветная мысль, будто фантастику писать легко. Мне – нет. Я на ней не вырос, как, кажется, большинство писателей в жанре.
Мое хобби – язык. Любой. Я потратил минимум тысячу долларов на самообразовательные курсы по грамматике, словари, курсы „Лингвафон“ и „Кортинафон“. Могу неплохо читать на всех языках латинской, германской и славянской групп, а также на ирландском и греческом; но вообще-то свободно, с приличной скоростью, читаю только на испанском, французском и немецком. Я католик старомодного, или консервативного, сорта. Что касается политики, я единственный член Американской центристской партии, чьи устои однажды опишу в какой-нибудь ироничной утопии. Я обожаю гулять; выпустите меня в незнакомом городе – и я за неделю пешком обследую каждый его закоулок. Я не считаю себя особенно интересным человеком».
Снова редактор, заключительный комментарий. Лафферти такой же неинтересный, как его рассказы. То есть ровно наоборот. В качестве улики в деле против утверждения Р. А., будто он уныл, позвольте привести следующий рассказ – один из моих любимых в этой книге.