Спеши, спеши, – говорила птица, – ведь людям
Труднее всего, когда жизнь реальна.
Поймав свой вопль грязными зубами, она бежала, не слушая голоса, зовущие из каждой щелочки и поблескивающего фасада. Лица в разбитых окнах слились в коллаж ухмылок, а она все бежала, все сжимала вопль в зубах, твердо решив его не выпускать. Ноги ныли от ударов по бетонным шоссе, скакали через трещины и провалы некогда самой оживленной дороги в стране.
– О нет, нет, – всхлипывала она на бегу.
Вьюн хватал за ноги, и она исступленно рвала его пальцами и бежала дальше.
На обочине возникали пути выбора: входы в норы, подземные лачуги. Что-то спланировало с неба и приземлилось рядом, маня к себе, но она стиснула зубы на вырывающемся вопле и смотрела только прямо перед собой, на растресканный асфальт с полосами зарослей по обочинам. Она держалась очевидного пути из страха безнадежно потеряться.
– Сюда, цып-цып, сюда, – окликнула старуха, маня, ухмыляясь, предлагая укрытие – может, за счет ее шкуры, ведь она еще молода и сочна.
– Нет-нет-нет, – вырывалось у нее на бегу. Ведь ей всего тридцать, она уникальна, и быть съеденной – это ничего, ведь люди должны жить дальше, но умереть – это ужасно. Она просто-напросто не хотела умирать. Ни сейчас, когда бежала, спасая свою жизнь, ни потом, когда бы ни пробил ее неизбежный час, но пока что ее волновало «сейчас», а уж «потом» как-нибудь о себе позаботится. Хотя ее уже затрясло от страха за «потом», будто одного «сейчас» мало.
Помни, уговаривала она себя между глотками воздуха, перепрыгивая через расщелину там, где идущая на юг полоса откололась от всего шоссе. Помни, приказывала она себе, задыхаясь, но не в силах обуздать свой разум, мчавший быстрее уставших ног.
Мне всего тридцать, я уникальна, и во всем этом мире, во всей вселенной нет никого, кто был бы мной, с моими воспоминаниями:
Шел снег. Она стояла в перекошенном дверном проеме, в шерстяных чулках против зимней погоды, и ждала Марна. Они собирались подстрелить кого-нибудь на ужин. Все вокруг она видела в негативе, как диктовал лунный свет: белые деревья, темные провалы между сугробами. Перо рядом с ней словно дышало.
– Эй, пошли, – сказал Марн, взяв ее за плечо, и они поплыли, словно две темные снежинки, через припорошенную траву к опушке. – Закоптим, – уверенно сказал Марн, и у нее пошла слюна. В коптильне было жарко и темно – утроба, рождающая все самое лучшее. Ей несказанно повезло быть женщиной старосты. Ее детям не так холодно и голодно. И все-таки, слыша плач других детей, она чувствовала что-то липкое внутри. Марн говорил, она просто еще молодая.
Ее меха – в полоску, как у тигра. Дочь старосты и жена старосты. Высокая, грамотная, исключительная и скоро, на спящих мягких шкурах, будет гореть, как мясо, в огне Марна.
– Сюда, сюда, отдохни малость, – окликнула ее девчушка, но она только побежала быстрее, потому что зубы девчушки блестели, как кинжалы. Она всхлипывала (только про себя, приберегая дыхание для бега): «Нет, я не могу умереть, я не готова. О нет, нет», – и то же самое она повторяла в ту зиму, когда:
Сады не плодоносили, олени отощали от голода. Высоко в горы ушло все живое – все, кроме зверей, убитых у открытой воды. К солнцестоянию открытой воды уже не осталось. Уснула на дне озера рыба. Не поднималась к холодным голубым прорубям корюшка. Шкуры на ногах скрипели и шли трещинами, перестала дышать труба коптильни, загасли почти все огни.
В том голоде и родилось ее третье дитя, с кривой ногой. Подняв его, Марн сказал: «Не годится» – и свернул ему шею.
– О нет! – воскликнула она, сжимая свой распухший живот обеими руками и чувствуя, как бежит по бедрам кровь. – Нет, нет! – кричала она старосте, своему мужчине: девять месяцев в жаркой тьме, в ожидании – и только ради этого? Всех нас ждет только это?
Марн передал мертвого младенца старухе, которая унесла его в коптильню. А она лежала в крови и слезах, плакала по шкворчащему жиру младенца. Потом глаза высохли – и ее, и младенца, в дыму, – и она почувствовала, что это больше, чем можно просить от женщины.
Когда растресканный бетон перед ней раздвоился – одна полоса шла на юг, другая – на запад, – она замерла, чтобы понять, насколько оторвалась, но тут на развилке показались двое юнцов с ножами.
Больше всего на свете хотелось остановиться и передохнуть. Особого выбора ей не давалось: либо бежать и бежать, либо остановиться и быть убитой. Она не могла взвесить одно против другого, хоть и знала, что на самом деле никакой это не выбор.
– Отдышись, – лыбились ей подростки, и она, не задумываясь, выбрала дорогу на запад. Один бросил наудачу нож ей вслед, порезав плечо. Не обращая внимания на струящуюся бледную кровь, она продолжала бег. «Я не могу умереть сейчас, – думала она. – Я не умру никогда. Я единственное „я“ в этом мире». Она знала, что ее слишком много, чтобы так просто потерять, слишком много того, чем не может быть никто другой, и все это драгоценно, незаменимо. Почему они не понимают, как важно для нее выжить? В ней был:
После тяжелой зимы железный мир раскололся и зацвели цветы. Это было так удивительно. Она миновала то место, где захоронена последняя кость Марна (только в случае старосты череп хоронили невредимым, с челюстью на месте, словно он еще говорит со своими людьми), и спустилась к берегу, где купались дети. Этой весной ее Нили вырос. Возмужал, несмотря на зимний голод. Его хотя бы помогал кормить Папакаша, он и подарил ему эту весеннюю силу.
– Ах, весна, – произнес расслабленный голос. Это был Тичи, под ивой. Он мог бы стать следующим старостой, если бы не был слишком для этого ленив, и, скорее всего, обречен на коптильню, если ничего не сделает. И все же кое-кто из поселения по себе узнал, что он быстрее и энергичнее, чем казалось, – да и сам Марн погиб под его молотком.
– О да, и впрямь весна, – сказала она, направляясь к нему очень медленно, очень осторожно. Если он так легко расправился с ее мужчиной и теперь прохлаждается здесь, наблюдая за ее сыном, чего еще от него ожидать?
Тичи протянул ей ладонь, и она сама удивилась, что приняла ее, ощутив ее тепло. Затем последовал еще один сюрприз – он быстро и ловко потянул на себя, и она простерлась на нем.
– О нет, – сказала она, уткнувшись в его щетину. – Нет, Тичи, – потому что он уже впился зубами, и она не знала, плененная его руками и ногами, хочет ли он ее любить, сожрать или и то и другое и почему.
– Еще как да, – ответил он. – Почему нет?
Он вел себя разумно. Отдал ей лучшее одеяло в своей деревянной хижине, а когда она не нашла приправ для рагу в котле, все равно съел все до крошки и даже ее не побил.
Отчаянно сдерживая зубами вопль – эту сирену, что призовет к ней всех, – она все бежала и бежала, и дыхание обжигало ее охрипшее горло.
Она вернется к Тичи. Она не умрет. Почему она обязательно должна умереть, кто это сказал? Нили взял себе женой дочь Ганчо – темноволосую девушку с низким лбом и удивительным чувством справедливости. Неплохо, думала она. Очень даже хорошо для Нили. Нужно вернуться раньше, чем та родит. Кто ей еще поможет? Ей нельзя рожать первенца одной, а помочь могу только я. Я нужна – правда, серьезно, я очень нужна. А иначе она останется одна, потому что:
К осени, когда даже самые теплые дожди не подарили ни листика жидкой спаржи, на северном склоне погибшего сада подрались Нили и Тичи. Тичи ударил Нили молотком, сбил с ног и чуть не прикончил. Но Нили снова вскочил на ноги, оскалив свои пять зубов и темные десны. Глядя с крыши хижины, она увидела, как Нили выпрямляется во весь рост и раскраивает череп Тичи.
– Это мой сын! – кричала она во все горло.
Тогда-то Нили и привел домой темноволосую девушку, которая фыркала, когда он занимался с ней любовью, и никогда не уставала, и всегда подметала полы. Жить со второй женщиной в хижине оказалось хорошо – особенно с такой, которая кое-что знает о справедливости и традициях. Все-таки она дочь старосты, ее не заменить.
– Попалась! – закричала женщина и чуть не придавила ее, но она увильнула прочь по тротуару. Пнула женщину в живот и услышала позади болезненный стон.
– Не попалась, – выдохнула она, но не стонущей женщине, а всем им, всему миру. С чего она решила, что вернется к Тичи – мертвому, с раскроенным черепом? Ее встретят внуки. Они хорошие дети, стройные и суровые, копии Нили. Они ей будут рады – той, кто их баюкала, баловала лакомствами, мешала котел для темноволосой девушки, когда та уходила с Нили на охоту. Если когда-нибудь вернутся олени, она еще приготовит им жаркое. Все лето стояла такая тяжелая засуха, что вернулись змеи. Сначала медянки, с их чесночным запахом в брачный сезон, – будто бурые черви на камнях старого мира. Потом – гремучки с их истерическим предупреждением, что всегда звучит слишком поздно. Отравленное мясо было хуже отсутствия мяса. К тому же укушенного человека приходится расчленять раньше, чем распространится яд.
Теперь, когда она бежала, в разуме отдавались эхом знакомые ориентиры, принося радость. Ведь здесь она охотилась, с Марном, а потом с Тичи. Она не умрет, не в этот раз, не сейчас, она без сомнений будет жить, ведь она – это она, уникальная, живая, великолепная.
– Попалась! – закричал кто-то над ухом, и она почувствовала удар, сокрушающий, и упала оглушенной на обочине, чувствуя, что мышцы все еще бегут. В мыслях замелькали снимки: времена года, знакомые люди, сыновья, дочери, прежде всего сама она – единственная, единственное «я» во всем подзвездном мире.
– Нет, нет, – стонала она, когда мужчина поднял над ее лбом топор.
– О да, да, – ответил он, ухмыляясь от удовольствия. Позади него появились остальные охотники. Нили с темноволосой девушкой – и двое стройных детей.
– Нили! – закричала она. – Спаси меня! Я же твоя мать!
Нили тоже ухмыльнулся и ответил:
– Мы все хотим есть.
Топор обрушился, раскалывая ее картины вдребезги, и они опали снежинками на землю, где поднялась и начала медленно оседать пыль. Дети ссорились из-за костей больших пальцев.