– Двести пятьдесят долларов на ваш паршивый Фонд выпускников, – Джим Элиот потрясал погашенным чеком. – На черта им столько? Назвать в честь тебя какое-нибудь здание? Мемориальные ворота имени Джулии Уорделл Элиот?

Жена ответила холодным взглядом.

– Если ты учился в университете, который существует на деньги штата, а все профессора там – на государственной службе, это еще не значит…

– Ну ладно, ладно, прекрати – только в следующий раз хотя бы постарайся подумать о бюджете; тебе повезло, что чек приняли. Сколько у нас, по-твоему, денег на счету?

– Откуда мне знать? Ты у нас великий гений, ты и считай.

– Около двадцати пяти долларов плюс моя завтрашняя зарплата – ровно 461.29 после налогового вычета. А на следующей неделе платить за дом, и за газ с электричеством, и за бензин, и за врача, и за стоматолога, и взносы за машину, и еще твои счета, что ты накапливаешь за одежду.

– Я накапливаю! Например, тот кашемировый костюм за 250 долларов, который тебе так понадобился в прошлом месяце. И новые гольф-клубы, и обеды – почему просто не заведешь себе счет служебных расходов, как все нормальные люди?

– Ну хорошо, – устало сказал Элиот, – дай просто спокойно подсчитать бюджет. Если он дойдет до нуля, я хочу об этом знать.

– На здоровье, любимый, – сказала Джулия. – А я отправляюсь спать – и можешь не будить, когда ко мне поднимешься.

Она развернулась к двери, и ее красный домашний халат из шелковой тафты зашуршал, как рой цикад, – 99.75 долларов, зверски думал Элиот, «Сакс» на Пятой авеню. Но гнев постепенно сдулся, когда он задумался о счетах – как Джулии, так и его самого, детей, американского образа жизни. Заложенный дом; загородный клуб; школы; уроки – господи, и танцы, и плавание, и гольф, и теннис, и балет, и тромбон; доктор Смедли, стоматолог, двадцать пять баксов каждый раз, как подтягивает брекеты Памеле; Майкл с его частной школой и пиджаками «Джей Пресс», чуть ли не четыре штуки в год в среднем; счета Джулии и доктора Химмельфарба, тридцать долларов в час, потому что Джулии скучно и страшно, и скоро Элиот сам уже станет кандидатом на кушетку доброго доктора; и, пришлось ему признать, его собственная одежда, его счета для оплаты баров, гольф-клубов, дорогих женщин, с которыми он время от времени встречался, когда звонил Джулии и говорил, что переночует в городе. А превыше всего, подумал он, превыше всего я сам, потому что это я позволяю нам так жить при том, что получаю 15 тысяч в год. Но куда мне деваться? Через пару-тройку лет, когда уйдет на пенсию старик Кэлдер, откроется позиция вице-президента; и мне положено жить так, будто я уже вице-президент, а если меня не рассмотрят – «нет управленческой жилки», – я закончу, как Чарли Уэйнрайт: старый добрый Чарли, старший кассир, с маленькими золотыми часами и пенсией еще меньше.

Надвигалась буря, поднимался ветер, и он чувствовал весь свой слишком большой перезаложенный дом, скрипящий и требующий денег, денег и еще раз денег, да не просто его дополнительной личной ссуды под грабительский процент, а денег больших – пачек, гор.

Элиот устало сел за стол и пораскинул мозгами. Но при пересчете даже с гипотетической рождественской премией он все равно оставался в убытке. Какое-то время еще можно жонглировать счетами, забыть о враче со стоматологом, задобрить на время кредиторов, но рано или поздно те лишатся терпения (притом что новые счета никто не отменял) и наложат арест на его зарплату – вот и настанет ему конец в банке. В кровать он рухнул только к двум ночи.

Следующим днем было воскресенье, и он встал с утра пораньше, так и не выспавшись, пока весь дом еще спал. Он оставил Джулии записку о том, что вернется во второй половине дня, и поехал на север, к его последней надежде.

И надежде очень слабой. Джон Уорделл, дядя Джулии, никогда его не одобрял и никогда не скрывал свои чувства. Всегда давал Элиоту понять, что считал его провинциальным выскочкой, которому достало дерзости породниться с благородной старинной новоанглийской семьей. Перед Уорделлом – заведующим кафедрой в Гарварде, мировым авторитетом по классической культуре – Элиот чувствовал себя каким-то хмельным и косматым готом, ввалившимся в римский Сенат. Но дядя Джон уже отошел от дел; хорошо устроился на старинной ферме на севере штата; каждое лето путешествовал в Грецию и Италию; зимы проводил в Индии. Он должен был оставить большое наследство для Джулии, своей единственной родственницы, и Джим Элиот хотел попросить хотя бы часть уже сейчас, когда это действительно нужно, а не потом, когда это станет приятным прибавлением к доходам.

Огромный черный пес, бешено залаявший на него, натягивая цепь, напомнил Элиоту римскую гончую с помпейской фрески. Cave canem[124], подумал он, нервно встав подальше, подняв руку в успокаивающем жесте и дожидаясь, когда кто-нибудь отзовет зверя. Через пару минут входная дверь открылась и на пороге появился Джон Уорделл в вельветовых брюках и красной фланелевой рубашке.

– Сидеть, Бренн, – сказал он, – тихо, мальчик.

Пес бесстрастно сел, и Элиот нервно прошел мимо, протягивая руку.

– Что ж, Джим, – сказал Джон Уорделл, дежурно пожимая ее, – нечасто я тебя вижу; не иначе как что-то стряслось. Заходи, выпьем.

Признаться получилось не сразу – если точнее, только три стакана спустя, – но в конце концов Элиот выложил старику, который его ненавидел, все как есть.

– Если не ради меня, то ради Джулии и детей. Без помощи нам конец.

– Ну разумеется, разумеется, Джим, – ответил старик, – я знаю, душа у тебя болит не за себя. И все-таки, – продолжил он со злорадной улыбкой, – я не вижу никакого выхода – разве что начать тебе приворовывать в банке.

Элиот нервно вскинул голову, словно старик читал его мысли. Потом выдавил из себя улыбку.

– Я тут подумал, может, вы поможете нам на время… дядя Джон, – прибавил он серьезно и искренне.

Джон Уорделл расхохотался.

– Думаешь, у меня есть деньги, Джим? Думаешь, Джулия чего-то дожидается? Вам не терпится, когда я умру? Господи, у меня есть только пенсия, и то невеликая, да выплаты из большого страхового фонда, куда я вложился годы назад. Вот и все. Мне на жизнь хватает, но со мной и закончится.

Элиот безнадежно посмотрел в ответ и протянул пустой стакан за виски. Не замечая клинической, отстраненной усмешки старика.

– Самое обидное, – сказал он громко, – будь у меня хоть что-то, я бы не проиграл. Я бы распределил риски. Экономика на взлете. Я бы разбогател.

– Вот только у тебя меньше, чем ничего, Джим, – сказал старик, – ты задолжал больше, чем имеешь. Даже знай ты будущее, не собрал бы достаточно.

– Знал бы я будущее, – ответил Элиот, – деньги бы я уж как-нибудь раздобыл.

– И за этим все дело стало, Джим? Ведь все очень просто. Тебе всего-то нужно посоветоваться с оракулом – или сивиллой, как их называли римляне. Задаешь вопросы – и бог отвечает через свою жрицу. Такая должна быть в каждом доме.

На миг Элиоту показалось, что старик к нему смягчился. Теперь же, глядя на красную циничную улыбку под орлиным носом и белым нимбом волос, он понял, что вся злоба только держалась в узде.

– Что, хотелось бы собственного оракула, Джим?

– Не хотите помогать – не надо хотя бы издеваться.

– У Петрония есть история о кумской сивилле в бутылке. Просто регулярно ее подкармливаешь – и она живет себе вечно. Пригодилась бы такая в хозяйстве, верно?

– Я ухожу, – сказал Элиот, с трудом поднимаясь на ноги.

– А я не шучу, Джим. Я уже восемнадцать лет должен вам свадебный подарок – и теперь, пожалуй, наконец его вручу. Только присядь.

Джон Уорделл вышел и спустя две минуты возвратился с маленьким кукольным домиком. Он аккуратно поставил его на стол. Элиот с любопытством пригляделся. Домик не был стандартным викторианским особнячком, а странным образом походил то, что он сам видел еще десять лет назад в Помпеях, в своей единственной поездке в Европу.

Старик присмотрелся к Элиоту.

– Узнаешь? Дом Веттиев в Помпеях. Идеальная копия. Взгляни на атриум и бассейн, на комнаты по сторонам. Там-то я его и приобрел.

Элиот опустил голову и заглянул через ворота в атриум, увидел бассейн. Из этого положения он больше ничего не видел, но помнил, что у большинства кукольных домиков крыша открывается на петельках, чтобы увидеть сверху интерьер. Он пошарил вдоль стороны модельки в поисках щеколды. На секунду ему померещился какой-то шорох внутри. Он резко отдернул руку, чуть не опрокинув весь домик на пол.

– Не трогай, – внезапно и строго сказал Джон Уорделл. – Не смотри на сивиллу, она этого не любит. Не делай этого ни за что на свете.

– Вы хотите сказать, внутри что-то есть?

– Мне и незачем говорить, ты сам все прекрасно слышал. Но никогда его не открывай.

– Тогда как это работает? – спросил Элиот, решив потрафить старику.

– Видишь пустой бассейн за атриумом? Так вот, записываешь свой вопрос на бумажке, складываешь и помещаешь в бассейн. Наливаешь мисочку молока с медом и ставишь у ворот. Потом уходишь, а на следующее утро забираешь бумажку. На ней будет ответ.

– А быстрее нельзя?

– Бывает, что можно, но я бы не рекомендовал. Это все портит.

– А можете показать прямо сейчас? Покажите.

Джон Уорделл пожал плечами. Потом отправился на кухню с сушеным лавровым листом. Поднес к нему спичку, пока тот не начал благоухать. Затем сунул в кукольный домик, глядя, как тот окуривается ароматным дымком.

– А теперь, – сказал он, – то, что хочешь знать. Что угодно. Пиши скорей.

Элиот оторвал клочок бумаги и написал: «Кто победит в Мировой серии?» Затем сложил и положил в пустой бассейн.

– Хорошо, – сказал Джон Уорделл, – теперь уйдем. Прихвати бутылку.

Когда они вернулись спустя полчаса, резкий запах лаврового листа уже улетучился. Уорделл наклонился и запустил руку в кукольный домик. Достал он ее уже со сложенной бумажкой, которую и передал Элиоту.

Тот развернул ее и быстро прочитал. Потом перечитал медленнее.

– «Fringillidae sunt», – произнес он вслух. – Это что еще за чушь?

– Второе слово простое, – ответил Джон Уорделл. – Это значит «являются», «есть». А вот Fringillidae – погоди-ка минутку.

Он достал с полки третий том из двадцатитомного классического словаря, полистал пару минут, потом покачал головой:

– Новое для меня слово. Никогда не видел.

– Тогда какой от этого толк?

– Мне надо было предупредить, что сивилла знает несколько языков и склонна к расплывчатости. Ну, сам знаешь: «Если царь Крез пересечет реку Галис, великая империя падет», – а вот какая? Что ж, как выяснилось, его собственная. Он просто неправильно понял.

– За меня не волнуйтесь, я уж как-нибудь разберусь.

– Ну, в таком случае тебе бояться нечего.

В голосе дяди Джона сквозила неприятная насмешка, словно он знал об Элиоте что-то очень нехорошее, на что стоило бы обратить внимание ему самому, – то, что Элиоту надо было бы стоит обуздать, имей он достаточно чуткости, чтобы это заметить, или чести, чтобы этого постыдиться.

Но тут Элиот тряхнул головой. Это все не больше чем последняя стадия маразма. Ему тут нужны деньги, спасательный круг, крюк, чтобы зацепиться на горе, с которой он кувыркается, а этот чокнутый и вредный старик предлагает только мечты и фантазии.

– Слушайте, не знаю, как вы общаетесь со своей уцененной Кассандрой, но если вам не трудно, расскажите, что это за… сивилла? В смысле, что за чертовщина такая? Откуда вообще взялась?

– А ты правда не знаешь? – спросил старик. – Ах да, я и забыл, откуда тебе. Надо думать, ты учился управлению бизнесом, или политологии, или искусствоведению, в своей-то образовательной столовой.

«Яблоко от яблони недалеко падает, – сердито подумал Элиот, вспоминая вчерашние издевки Джулии. – Можно подумать, я варвар какой-то, если не учился в Гарварде». Ему хотелось развернуться и уйти, но нужда и отчаяние взяли свое; и к тому же впервые за все их знакомство он чувствовал что-то, кроме холодной насмешливой враждебности, с которой его обычно встречал старик: как будто Элиота из положения чужака повысили до положения никчемного и жалкого, но все-таки родственника. А может, до положения большой, глупой, неуклюжей собаки с раздражающими повадками, но все-таки не посторонней.

– Кумская сивилла, – продолжал дядя Джон, – о чем бы ты знал и сам, если бы получил достойное образование, считалась бессмертной. Первоначально она была юной жрицей Аполлона, и когда она впадала в транс, ее устами вещал бог и предсказывал будущее просителям. Таких жриц существовало с дюжину, но кумская угодила богу Аполлону, и он вручил ей два дара: дар пророчества и дар бессмертия. Он безнадежно влюбился в нее, как простой смертный, – но не совсем: однажды ночью, застав свою любимую возлежащей на траве с местным рыбаком, он уже не мог наказать ее лишением своих даров, но мудро не прибавил к бессмертию вечную молодость. А чтобы никаких молодых рыбаков больше не было, он уменьшил сивиллу до размера крупной мыши, запер в шкатулке и отдал жрецам храма на веки вечные.

– И вы в эту чушь верите?

Дядя Джон едва не пожал плечами. Слишком уж неопределенно он отреагировал, и его жест можно было истолковать как угодно.

– На самом деле я и не знаю. У Ливия есть история о том, как второй правитель Рима общался с бессмертной сивиллой в Кумах, и было это около 700 года до нашей эры. Потом упоминание у Петрония семьсот-восемьсот лет спустя указывает, что тот же самый человек – или, возможно, существо – все еще жил в его время, все еще принимал просителей. Несколько раз я пытался разузнать подробнее, заглянуть дальше мифов, но всякий раз только больше запутывался. Может, она упала с небес и не смогла вернуться. Может, это прозвучало бы научнее и рациональнее, говори я о перемещении из другого континуума, некоей сложной иллюзии, какой-нибудь…

– О господи, хватит с меня, – сказал себе под нос Элиот. Потом – вслух: – Ну что там внутри – таракан, мышь, что? Как вы проделали этот фокус с записками? Как в старых автоматах с монетками?

– Если не открываешь крышку и не пытаешься узнать; если оно сообщает тебе будущее – какая, в конце концов, разница? Раз тебе легче верится, что я дрессирую мышей или блох, впадаю в маразм, – милости прошу. Или если твое восприятие вселенной слишком ограничено, чтобы принять возможность чуда – с Марса или с Луны, из прошлого или будущего, откуда угодно, – тогда пожалуйста, можешь не брать и мы будем считать твой визит напрасным. Я тебе могу сказать только, что приобрел домик несколько лет назад в окрестностях Кум и руин Помпей, и приобрел задешево, и видел результат. La vecchia religione – «старая религия», сказал мне тот торговец, торопившийся сбыть домик с рук – наверняка раскопал его незаконно.

А ведь старый чудак и правда в это верит, подумал Элиот. И поймал себя на том, что смотрит на старика с растущим беспокойством. Сам-то он ни на секунду не поверил, что внутри кукольного домика сидит сивилла из Кум, Помпей или откуда угодно; но старик в этом убежден – а Элиот уже привык, что недооценивать его не стоит. Так вдруг?.. Вдруг, где-то за пределами его понимания, ночь раскрылась, как гигантский рот, и изрыгнула настоящее чудо? И он решил принять на веру странное…

– Слушайте, – выпалил Элиот. – Я верю в ваши слова о деньгах. У вас есть только пенсия и небольшой доход. В остальном вы банкрот – как и я. Но можете продать мне это? Сейчас я много дать не могу, но если это и правда работает, то заплачу сторицей, я уже все продумал. Только назовите цену.

– Нет, – ответил старик. – Просто прими как запоздалый свадебный подарок. Бери. В своем возрасте я знаю о будущем все, что мне нужно. В прошлом году я, как дурак, спросил, сколько мне осталось, – и это не самое приятное знание.

Дядя Джон Уорделл замолчал и смотрел на Элиота со странным лицом. Пауза была очень короткой, и вот уже старик вернулся к прежнему управляемому и настороженному выражению; но в эту мимолетную секунду Элиот, будучи обычно невосприимчивым к чужим сокровенным чувствам, прочел холодную отчаявшуюся ненависть того, кто умрет, к тому, кто будет жить.

– Давай, можешь забирать, – продолжил старик. – Только не забывай каждый вечер кормить сивиллу. Мед и молоко. Не открывай домик. Ей не нравится, когда ее тревожат или видят. Оставь вопрос ночью, но не сиди и не дожидайся до утра. Не торопи ее.

– Я это очень ценю, – сказал Элиот.

– Не за что, – ответил старик со странной улыбкой. – Не торопись благодарить. Выход, полагаю, найдешь сам.

Вернувшись домой, Элиот с удивлением обнаружил, что Джулия тронута его желанием навестить дядюшку Джона. Она встретила его с теплом и лаской, и только поздно ночью, когда она уснула, ему удалось незаметно вернуться к машине и перенести кукольный домик в маленькую дощатую комнатку в подвале – свой заповедный личный кабинет.

В понедельник он отнес ту бумажку в библиотеку и попросил перевод. В следующие дни он звонил им десяток раз, и все напрасно, а в Мировой серии тем временем три раза сменялись лидеры и у букмекеров бешено скакали ставки. Наконец, через два дня после завершения серии, бумажка попала в руки библиотекарю, который в студенчестве учился зоологии. Fringillidae, сообщили Элиоту, – это род птиц, из которых известнее всего североамериканские кардиналы.

Он стоял и чесал в затылке, опоздав на два дня с тем, чтобы сорвать куш на победе «Сент-луисских кардиналов». Тогда он и понял, что порой предсказания сивиллы бывают слишком невнятны, чтобы на что-то повлиять.

В следующие недели он испытывал сивиллу, каждый вечер послушно ставя мисочку с молоком и медом и каждое утро терпеливо забирая ответ на свой вопрос. И испытания шли удовлетворительно.

В конце октября он спросил сивиллу, кто победит на выборах в президенты, и получил ответ: «filius Johanni victor est». К этому времени он уже разорился на латинский словарь и без труда перевел не самую изящную латынь (в конце концов, сивилла по происхождению из Греции) – «Победитель – сын Иоанна» – за день до того, как прочитал заголовки: «Разгромная победа Джонсона».

И все-таки он не торопился. На следующей неделе спросил сивиллу, стоит ли купить акции канадской «Спейс Индастрис Лтд.», которые шли по два цента. Два слова – «caveat emptor»[125] – его остановили, поэтому в следующем месяце он без удивления прочитал, что цена акций упала до грошей, а руководителям компании предъявили обвинения.

В качестве последнего испытания он спросил сивиллу, когда умрет Джон Уорделл. И все еще смотрел на ответ «ille fuit»[126], когда Джулии сообщили по межгороду, что старик скончался этой ночью во сне. Бедолага, думал Элиот, сидя на нескончаемых похоронах. Мы, конечно, ссорились, но в конце концов он, пожалуй, ко мне оттаял. Хотел мне помочь – напоследок.

Один из лучших клиентов банка – с кем Джим Элиот проработал пять лет – занимался текстилем, некрашеной тканью. Если послушать Макса Сигала, то все просто: закупаешь побольше некрашеной ткани – часто в кредит, – гадаешь, какие цвета будут в моде в следующем сезоне, потом красишь ткань и перепродаешь с выгодой. Но на деле все было куда сложнее и опаснее. Не угадаешь – и останешься с тканью на сотню тысяч долларов не того цвета. И тогда она годами может пылиться на складах и требовать расходов, пока цвета не войдут в моду снова; можно перепродать ее с убытком; а можно перекрасить и молиться, чтобы этот риск тебя не разорил окончательно. Макс Сигал демонстрировал необычайное чутье на модные цвета, и банк с удовольствием давал ему краткосрочные ссуды, потому что он всегда возвращал их раньше срока.

– Хорошо, Макс, – сказал ему Джим Элиот за вторым обеденным мартини, – с ссудой трудностей не будет. Ты знаешь, твоя кредитная история отличная. Кстати, а какой будет цвет в этом году?

– А что, сам подумываешь вложиться, Джим? Брось ты это дело, тебе регулярно платят каждые две недели. Побереги деньги.

– Просто хочу порадовать Джулию чем-нибудь модным.

– Ну, я ставлю на лесной зеленый, сто процентов.

Тем вечером Элиот задал вопрос сивилле и наутро получил ответ: «Ex Tyre ad Caesarem». Прочитать-то было несложно – «От Тира до Цезаря», – но поди еще разбери. Он снова заглянул в библиотеку, и в этот раз и десяти минут не прошло, как он узнал, что в Тире производили редкую пурпурную краску для римских императоров.

Джим Элиот работал с несколькими клиентами, и лучшей из них была старая дева со счетом на 500 тысяч долларов – пожилая дама, которая жила за городом и редко с ним встречалась, предоставляя вести свои дела банку, а тот в ответ приносил ей доход не меньше пяти процентов. Около десятой части этой собственности всегда хранилось на сберегательных счетах для скорейшего прибыльного вложения; другая десятая часть – в виде наличности в банковской ячейке, по настоянию клиентки. Когда Элиот впервые украл 10 тысяч долларов из ячейки, его руки потели.

На наличные он приобрел некрашеной ткани на 10 тысяч и уговорился с красильщиком на тридцатидневный кредит. Когда он назвал цвет – королевский пурпур, – красильщик посмотрел на него так, будто хотел тут же разорвать сделку. Но Элиот уже ничего не боялся.

– Пурпур, – повторил он, – королевский пурпур, все до ярда.

На следующей неделе позвонил Макс Сигал и пригласил на обед.

– Джим, – сказал он, – у меня большие неприятности. Я только что видел «Вог» – и в этом году будет пурпур, королевский пурпур, а у меня целый склад лесной зелени.

– Хочешь еще ссуду, Макс?

– Уже поздно. Пока я буду перекрашивать ткань, рынок уже будет переполнен. За этим рванутся все. Я могу смириться с убытком и перетерпеть годик; но если бы мне в руки достался пурпур, я бы все еще мог выйти в ноль.

– Предположим, ты найдешь королевского пурпура на 10 тысяч долларов?

– Я бы заплатил за него 25 тысяч и еще бы заработал.

В следующий понедельник Джим Элиот обналичил чек Сигала, вернул 10 тысяч в ячейку, а разницу положил на свой счет. Достаточно, чтобы расплатиться по самым насущным долгам, повторной закладной за дом, вернуть ссуду; но в конце концов он все равно оставался банкротом, а гора счетов продолжала расти. Одной победы оказалось недостаточно.

Среди прочего на бирже часто торговали акциями золотой шахты в Азии: их стоимость ежедневно скакала между долларом и полутора. На Уолл-стрит все знали, что если цена золота вырастет, то на этом можно сорвать куш. Элиот задал вопрос сивилле и получил ответ, в этот раз на английском: «Море будет полно золота, как рыбы». Что-то в этой формулировке тревожило, и он не стал торопиться. А на следующей неделе узнал, благодарно стуча по дереву, о новом процессе по извлечению золота из морской воды, после чего цена золота рухнула по всему миру.

Он был не в том положении, когда достаточно лишь избегать убытков. Ему требовался благоприятный ответ, от которого можно оттолкнуться и действовать. Счета текли рекой, банковский счет снова сократился до сотни долларов. Его раздражали расплывчатые ответы и ответы на других языках. Он написал записку с требованием четких ответов на английском. На следующее утро получил ответ: «Vox dei multas linguas habet [У голоса бога много языков].»

Очень смешно, подумал Элиот и тем вечером нарочно пропустил ежедневную кормежку. Поставить мисочку поставил, но без молока с медом. Повторил свое требование. Жег лавровый лист. Наутро ответа не было. Так продолжалось неделю. Время от времени, прикладывая ухо к домику, он слышал внутри шуршание, а однажды, как ему показалось, тоненький возглас. Но ответа все не было – и тогда он понял, что существо, прожившее две тысячи лет, может поститься долго.

Вечер среды оказался особенно неудачным. Он забыл ответить на письмо одного из клиентов, и возмущенный пожилой джентльмен написал жалобу прямо на имя президента банка. Когда Элиот вернулся домой, его ждало письмо из школы Майкла с напоминанием, что он просрочил оплату учебы за год. А потом Джулия, великолепная в новых обтягивающих брюках из золотого ламе и пуловере в леопардовых пятнах, заявила, смешивая в кувшине мартини: что она-де записала Памелу на курсы по технике речи – «это все брекеты, милый, из-за них ни слова не понятно» – и на курсы Школы очарования; что старая стиральная машина окончательно испустила дух; что Дерки по соседству купили новый «универсал»; что пора им обзавестись горничной, и жить она должна в доме, даже если придется пристраивать новую комнату; и, наконец, что коту Понго нужны витаминные уколы.

Еще до ужина Элиот выпил пять мартини, а после задремал в кресле. Проснулся он в час ночи; Джулия уже спала. Он сунул голову под холодный душ. Налил себе побольше скотча, сел и призадумался. Затем направился в подвал с Понго под мышкой – их толстым кастрированным котом, вырывавшимся и мяукавшим.

Джулии пришла в голову фантазия – иногда она выгуливала Понго на поводке, как собаку. По пути в подвал Элиот пошарил в выдвижном ящике на кухне и нашел тот поводок с плетеными серебристыми нитями, пристегнул к ошейнику со стразами на коте. У кукольного домика он надежно привязал свободный конец поводка к трубе. Понго сидел и лениво облизывался.

Элиот нашарил вдоль крыши домика крошечную щеколду и открыл. На миг он задумался о предупреждении старика Уорделла. И затем распахнул крышу на петлях. Навел внутрь напольную лампу и внимательно присмотрелся. В одной комнатке вдоль атриума он увидел нечто, что с виду напоминало крошечную старушку, лежащую в кровати. Всего шесть дюймов высотой и в темном балахоне. Она обернулась и уставилась на Элиота взглядом холодным и свирепым.

Он вынул ее, твердо сжав согнутыми пальцами, будто рыбак, выловивший угря; но сопротивление оказалось очень слабым. Затем он поднес ее к коту. На миг показалось, что поводок того гляди лопнет. Понго рвался вперед, жутко визжа от желания впиться зубами в теплое тельце. Их отделяла всего пара дюймов. Элиот видел, как распахиваются челюсти бессильного кота, слышал исступленное клац-клацание зубов. Он поднес кукольную старушку еще ближе – так близко, что почувствовал на тыльной стороне ладони кошачье дыхание и брызги слюны. Маленькое существо, зажатое в пальцах, слабо дрожало. И тут Понго завыл. Тогда Элиот вернул сивиллу на кровать и закрыл крышку кукольного домика. Оставил ту же записку, что уже пролежала там много ночей, но миску наполнять опять не стал.

На следующее утро его ждало послание: «Спрашивайте и получите ответ».

С того вечера он снова начал кормить сивиллу.

На следующий день он позаимствовал пять тысяч долларов с того же счета, что и раньше, и тем вечером задал вопрос. Теперь уже не было времени ждать, когда вырастут акции или подвернется удачная возможность; он был на грани банкротства – да и будет банкротом, когда придут все счета. Ему требовалось только три победителя – ставки на трех лошадей. Даже если все три будут фаворитами, он получит около 100 тысяч долларов, вернет то, что взял, расплатится по долгам – и ему еще останется.

Наутро на листке было три имени. Он внимательно переписал их в блокнот: Луч Солнца, Змеелов и Аполлон, первый, второй и третий забеги на местной дорожке.

У кассы для стодолларовых ставок он купил пятьдесят билетов на Луч Солнца и через несколько минут, на своем месте у финишной черты, наблюдал, как соотношение падает с 5:3 к 4:2. «И все равно, – думал он, – на второй забег я смогу поставить уже 12 500 долларов». Он даже не стал дожидаться финиша. Луч Солнца опережал остальных на семь корпусов и продолжал отрываться. Элиот уже стоял в начале очереди победителей, обналичивавших свои билеты.

С его билетами вышла задержка. Пришлось назвать имя и адрес и подтвердить своей лицензией банковского работника. «Для налоговой», – сказал кассир с извиняющимся видом, отсчитывая 12 500. «О господи, – подумал Элиот, – я и забыл об этих рвачах: когда они снимут сливки, мало что останется». Уж в следующий раз, обещал себе он, в следующий раз, когда выберусь из этой дыры, буду держаться прибыли на капитал.

В стодолларовой кассе он поставил все на Змеелова. На миг задумался, не будет ли разумнее приберечь первые пять тысяч, чтобы заменить в ячейке на следующий день; но уже без толку было перестраховываться, так глубоко он влип. Змеелов ему не понравился. Делая ставку, видел, что самое большее выйдет в ноль; но у него еще оставался Аполлон в третьем забеге по 10:1, и даже когда Элиот поставит 25 тысяч долларов, ставки будут по меньшей мере 4:1 или 5:1.

Во втором забеге он уже не ушел пораньше. Гонка проходила слишком непредсказуемо. Элиот стоял, похолодев от страха, пока Змеелов и незнакомая кобылка шли ноздря в ноздрю. И тут увидел номер на табло и понял, что Змеелов победил. Дыхание участилось, в глазах все расплылось от пота, он упал на спинку сиденья.

Затем он бросился к окошку обналичиваться, чувствуя, как заходится сердце. Времени до третьего и – для него – финального забега почти не оставалось. Его снова попросили назваться, и он быстро сказал имя и адрес.

Через пару минут он уже спешил к стодолларовой кассе, ставить 25 тысяч на Аполлона, и скоро упихивал в карман длинную ленту билетов. И снова на полсекунды он мысленно ругал себя, что не придержал те пять тысяч, которые взял без спроса. Завтра утром верну, говорил он себе, первым же делом. Он посмотрел на коэффициент, обозначенный на табло: даже после его огромной ставки там продолжало гореть 5:1 – 125 тысяч для него через пять минут.

На этот раз он даже не пошел на трек, а так и остался стоять у кассиров, глядя на табло и ожидая, когда выскочит номер 11 – Аполлон. И произошло это очень быстро. Он услышал рев, встретивший начало скачек, затем растущее и неровное крещендо шума, когда лошади исчезли за поворотом; затем – последний рев, когда они вышли на финишную прямую; и вот – практически полная тишина, когда на табло загорелся номер 11. Элиот отвернулся и быстро направился к кассиру, протягивая билеты. «Прямо на ипподроме, – думал он, – есть отделение моего банка. Я внесу все, кроме 5 тысяч. Но, боже, только на собственные отдельные счета. Чтобы Джулии не досталось ни гроша».

– Минуточку, – сказал кассир. – Хозяев Аполлона обвиняют в жульничестве.

Элиот уверенно улыбнулся. И улыбка все еще оставалась на его лице, когда кассир повернулся обратно.

– Не повезло тебе, приятель. Аполлона только что дисквалифицировали. Можешь порвать билеты.

Элиот обернулся и увидел, как номер одиннадцать сменяется четвертым – номером лошади со второго мира.

– Не может быть, – произнес он, – она же мне сказала…

Он отошел в сторону нетвердым шагом, долго глядя на табло, надеясь, что каким-то невозможным образом последует апелляция против апелляции. Но ничего не происходило, и скоро он поплелся домой.

На поезде он перечитал ее послание целиком. «Завтра они помчатся быстрее всех: Луч Солнца, Змеелов, Аполлон». О господи, подумал он, эта дрянь снова меня обхитрила – «помчатся быстрее всех» и ни слова о жульничестве. Уж в этот раз я дам коту с ней поиграться.

Вернувшись домой, он никого не застал. Только записку от Джулии: «Памела ночует у Эвансов. Я ушла в кино. Еда в холодильнике. Понго в подвале, обязательно его выпусти».

Он сел и тут же выпил. Убыток в пять тысяч долларов. И их нигде уже не найти. Дом заложен и перезаложен; за машины до сих пор не уплачено; ссуды брались уже и под свою страховку жизни. И однажды престарелая мисс Уинстон вдруг, как всегда, заявится в банк и пересчитает деньги в ячейке. Или их проверит кто-нибудь из работников. Если бы только эта паршивая сивилла говорила прямо. В банковской ячейке еще хватает денег. Можно рискнуть снова. Если меня поймают, большой срок не дадут. «В этот раз, – сказал Элиот, – я уж поморю ее голодом; в этот раз я отдам ее коту, пока она не запросит пощады».

Он уже напился, когда вспомнил о записке Джулии и поплелся в подвал выпускать кота. Сначала он и не заметил Понго в углу кабинета; заметил только, что кот там, краем глаза, пока быстро шел к кукольному домику с поводком в руке.

Он уставился на домик. Вход разрушен. Тонкая древесина и папье-маше разодраны, у бассейна глубокие царапины там, где шарили когти. Он быстро открыл щеколду и откинул крышку. Кровать, где покоилась сивилла, лежала растерзанной в углу комнатки. В домике никого не было.

Понго в своем углу довольно мурчал. Элиот медленно подошел к коту, когда тот опасливо зашипел над чем-то зажатым между двумя лапами – чем-то напоминавшим смятую тряпицу. Элиот бешено ринулся с поводком на кота, но остался смотреть ему вслед, когда тот дал деру, бросив свою игрушку.

Он это подобрал. Всего лишь черная тряпица с чем-то скомканным внутри. Если бы Элиот не дотронулся к темным пятнам на ткани и не поднес палец на свет, увидев кровь, принял бы просто-напросто за безголовую куклу.

Среди множества ее прочих странностей Джулия страдала от несоразмерного страха перед грабителями; но когда Элиот купил тупоносый револьвер «Банкерс Спешл» 38-го калибра, она отказалась от него наотрез и велела хранить не в прикроватной тумбочке – из-за своего не меньшего страха перед оружием, – а в столе в подвальном кабинете, под замком.

Ключ был в его связке, и он быстро выдвинул ящик и вынул револьвер, взвесил в руке. Подошел к домику, покручивая револьвер на пальце. Снова заглянул внутрь в безумной, невозможной надежде, что сивилла еще там, что старушка каким-то чудом избежала когтей. Но домик стоял пустым – или почти пустым; потому что в углу бассейна он заметил клочок бумаги.

Элиот достал его. «Когда я умру?» – подумал он и прочитал свое последнее послание: «ille die [сегодня]».

В замкнутом подвале грохот револьвера раздался оглушительно, как из пушки.

В кино Джулия смотрела два фильма подряд. Обе картины ей не понравились, но в мелочах она была экономна и, заплатив за билет, готова была просидеть все часы неуклюжей банальности. Вернувшись домой, она припарковала машину и вошла через гараж на кухню. Там будто побывал сумасшедший повар. Все пачки и бутылки на полках опрокинуты. Ящик с приправами висел на стене перекошенный, а на столе рассыпалось ароматное содержимое открытой склянки с лавровым листом.

Она машинально прибралась, почти с пустой головой, потом отправилась искать мужа. Его не было ни в гостиной, ни в спальне, и наконец она решила заглянуть в кабинет. Когда она спустилась, в основной части подвала было темно, но из-под двери кабинета сочилось слабое желтое сияние. Она включила лампу.

На полу лежал Понго, окоченевший и нелепый в луже крови. Миг она гадала, что случилось; потом увидела револьвер, брошенный на пол рядом с развороченной головой кота. Она подошла к двери в кабинет. Оттуда слышалось только тихое монотонное повторение слов, которые она не понимала. Джулия медленно и аккуратно приоткрыла дверь.

Первым делом она ощутила сильное благоухание горящих лавровых листьев и завиток сине-серого дыма из маленькой медной пепельницы.

В другом конце комнаты ее муж стоял на коленях перед большим кукольным домиком. В его левой руке была деревянная миска, а в правой, как ни странно, полупустая бутылка молока, и он наполнял мисочку. Джулия громко его окликнула, но он не отозвался. Тогда она подошла. Крышка домика была откинута. Она никогда не заглядывала внутрь и теперь выгнула шею. И увидела только двор с пустым бассейном и несколько комнатушек вокруг. В одной, кажется, стояла старинная кровать, с чем-то на ней. Через секунду Элиот обернулся и слепо уставился на Джулию. Потом вынул из домика то, что лежало на кровати, – что-то вроде маленькой тряпичной куклы. И ласково заговорил с ней на языке, которого Джулия не знала, не обращая на жену никакого внимания. Он все еще ворковал, когда она ушла, и так и не сдвинулся с места, когда прибыла «Скорая».