Это Роберт Блох, пишу о Харлане Эллисоне. И поверьте – это непросто.

Его литературный вклад в эту антологию – продолжение моего, поэтому написать предисловие он попросил меня, чисто в духе этой поэтической несправедливости.

Биографическую зарисовку я писать не собираюсь; в этом он явно обойдется и без меня. Эллисон рассказывал историю своей жизни так часто, что уже, наверное, выучил наизусть.

А значит, придется рассматривать Эллисона как феномен: самый феноменальный из феноменов, что требовал моего – и всеобщего – внимания в фантастическом жанре за последние пятнадцать лет.

Когда я встретился с ним впервые (в мае до той встречи я его только видел) на Всемирной конвенции научной фантастики 1952 горда, Харлан Эллисон был многообещающим молодым человеком восемнадцати лет. Сегодня он многообещающий молодой человек тридцати трех. И это ни в коем случае не подколка.

В восемнадцать он обещал стать выдающимся фанатом. В тридцать три он обещает стать выдающимся писателем. И не только обещает, но и стал.

Как фанат он был активным, амбициозным и агрессивным. Как профессиональный писатель он, очевидно, сохранил все эти качества во всех своих произведениях и прибавил к ним еще одну удачную аллитерацию: артистизм.

Почитайте его рассказы, романы, статьи и критику. Можно не всегда соглашаться с тем, что он говорит или как, но в артистизме ему не откажешь – в коктейле эмоций и волнения, переданном с глубоким убеждением и преданностью. Какой бы ни была внешняя грамматическая форма, читатель все-таки видит, что на самом деле Эллисон всегда пишет от первого лица.

Я сказал про эмоции. Эллисон часто оперирует крайностями, от сострадательной эмпатии до праведного гнева. Он пишет как чувствует – ну а вы чувствуете, что он пишет.

Я сказал про волнение. Это внутренний климат, то постоянное торнадо, в коем Эллисон остается оком – и весьма проницательным. В его жизни или творчестве почти не найдешь спокойствия. Эллисон определенно не из тех писателей, кто воспитывает в себе безмятежность Будды, созерцая свои романы.

Я сказал про убеждение. Он не обскурантист и свои убеждения доносит громко и четко – как в прозе, так и в личном общении. И этими убеждениями создает себе как поклонников, так и врагов. Отчасти возмутитель спокойствия, отчасти голое эго – Эллисон постоянно подвергается критике тех, кто полагает эти качества достойными восхищения в солдате, политике или бизнесмене, но почему-то принижающими – в человеке творчества. Эллисон выживает в любых распрях; он – единственный известный мне живой организм, чей природный ареал обитания – горячая вода.

Я сказал про преданность. Целеустремленность и стойкость поддерживали его в самых разных происшествиях: служба в армии, общение с подростковыми бандами в поисках материала, редакторская должность и та вечная полоса препятствий, которую проходит любой писатель, обязанный закалить свое творчество, прежде чем выносить его на взыскательный суд.

Эллисон часто ссорился с теми, кто пытался корректировать его прозу. На пути из Кливленда в Нью-Йорк и затем Огайо за ним остался след из седых волос редакторов, нередко вырванных с корнем. В Голливуде он играл в пикадора уже с продюсерами – его остроты всегда были наготове для удара, когда он видел быка.

Одни восхищаются его дерзостью. Другие ненавидят его до печенок. Но он умеет показать – и доказать – свои силы.

И эта антология – живой тому пример.

Все те пятнадцать лет, когда Эллисон сменил статус с фанатского на писательский, буквально сотни читателей, писателей и редакторов фантастики мечтали издать подобную антологию.

Они мечтали.

А Эллисон сделал мечту реальностью.

Я понимаю, что ни слова не сказал о его остроумии, о чуткости, воплощенной в его творчестве, которое принесло ему и «Хьюго» Всемирной конвенции научной фантастики, и «Небьюлу» Американской ассоциации писателей-фантастов. Вы можете сами оценить эти качества, прочитав нижеследующий рассказ.

А он – не иначе как высший пилотаж в великой традиции гран-гиньоля; прямой литературный потомок столь грозных отцовских фигур, как маркиз де Сад и Луи-Фердинанд Селин. На окровавленной поверхности это непристойность, это жестокое изнасилование чувств и чуткости.

Но под грубыми и шокирующими аллюзиями к Эросу и Танатосу находится содержательный портрет Человека Одержимого – Человека Насилия, чей переход из дня вчерашнего в день завтрашний позволяет нам глубже понять Человека Насилия дня нынешнего.

Ведь Джек Потрошитель с нами. Он рыщет в ночи, отвергая солнце в поисках ослепительного света внутренней реальности – и мы видим его как на ладони в рассказе Эллисона так же, как можем видеть (и признать) насилие, что кроется в нашей собственной психике. Здесь все, что запрещено нормой, аномально высвобождено и воплощено. Скажете, метафизическая болтовня? Прежде чем выносить вердикт, прочитайте рассказ и дайте Потрошителю выпотрошить из вашего подсознания те позывы и силы, которые большинство из нас никогда не признает и не воплотит; силы, что дремлют как в нас, так и в нашем обществе. И если угодно, задумайтесь о дилемме Джека, желающего – как мы часто говорим, но редко понимаем, что на деле имеем в виду, – «выкроить себе место под солнцем».

Непристойность, да. Но и мораль; жуткая мораль, подразумеваемая в знании, что главная и неизбежная жертва Потрошителя – это он сам.

Как и в нашем с вами случае.

Роберт Блох