«Напрасно мы сюда вернулись. Из огня да попали в полымя». Так думал Александр Иванович Матюшенский, широко вышагивая по улице Большой любимого города Благовещенска – он возвращался домой после очередного допроса в белой контрразведке.

А почему вернулись? Но это – второй вопрос, первый: почему уехали сразу после Октябрьского переворота 1917 года? В своё время, много хаживая по просторам России с целью познания её глубинной жизни и пропагандируя по пути революционные идеи (за что власти неоднократно арестовывали и сажали то в «холодную», то в тюрьму), Александр Иванович влюбился в юг России и время от времени мечтал поселиться однажды где-нибудь на Северном Кавказе. Чтобы домик был в саду, полном фруктовых деревьев, а за окном свисали бы виноградные гроздья; чтобы пчёлы залетали в распахнутые окна, а он, известный журналист Александр Матюшенский, сидел бы за столом у окна и писал очерки российской жизни для столичных газет. А может быть, настоящие романы, не хуже Максима Горького. Он был уверен: его таланта хватит, чтобы прославиться на всю Россию.

Но мечты мечтами, а при всей революционности поступков, склонности бунтовать против власти, Александр Иванович в глубине души был весьма законопослушным гражданином. Когда в своей газете «Благовещенское утро» он помещал острые критические заметки и очерки, за которые власти накладывали неподъёмные штрафы, то вместо уплаты владелец газеты добровольно садился в тюрьму. Об этом знал весь город. Причём забавно: из-за своего высокого роста, для которого не годился размер тюремной кровати, Александр Иванович брал на отсидку складную кровать. И когда благовещенцы видели Матюшенского, едущего на извозчике с раскладушкой, уверенно говорили: «Опять Седой в тюрьму поехал».

«Седой» – один из газетных псевдонимов журналиста, но он и в самом деле был совершенно седым. А поседел за одну ночь, после расстрела 9 января 1905 года шествия рабочих к царю с петицией, которую он написал по просьбе Георгия Гапона. Самое ужасное: когда сочинял петицию, был уверен, что всё плохо кончится, но даже радовался этому, считая, что в результате поднимется революционная волна, которая сметёт самодержавие. Однако, увидев, как гибнут женщины, дети, старики, испытал потрясение, от которого не смог освободиться в продолжение многих лет.

После Октябрьского переворота, увидев, что назревает кровавая схватка за власть между советами крестьянских и солдатских депутатов с одной стороны и областным земством с другой, ему стало страшно и отчаянно захотелось исполнить тайную мечту о домике в саду. Деньги были – накопились за время, когда его газета «Благовещенское утро» шла нарасхват из-за печатавшихся в ней авантюрных романов «Амурские волки», «Взаимный банк», «Фальшивые сторублёвки» и критики властей, – поэтому проблем с переездом не предвиделось, и Александр Иванович с гражданской женой Ниной Васильевной Бурдиной и дочерью Ириной уехал во Владикавказ.

И попал с семьёй, как кур в ощип: на Кубани разгорелась гражданская война. О тихом домике можно было забыть. Благовещенск вспомнился как в бурном море спокойная гавань. Семья ринулась обратно через Среднюю Азию и Сибирь, уже охваченные мятежами и беспощадными схватками красных и белых. В Благовещенск они прибыли в конце августа, и тут Александр Иванович испытал новое потрясение: он узнал о гибели семьи Фёдора Чудакова. Сначала из журнала «Чайка», на двух первых страницах пятого номера которого издатель Михаил Катаев поместил свою печальную статью «Как умерли Чудаковы». В ней были потрясающие факты из тех событий в Благовещенске, которые не смогли пережить Фёдор Иванович и его жена Варвара Ипполитовна: «В самый разгар уличной бойни Фёдор Иванович сидел в своей квартире со своей великой душевной скорбью – пыткой. Домовладелица и другие знакомые приносили жуткие вести о гибели друзей Ф. И., об убийствах безоружных граждан в их квартирах, грабежах и всяческих насилиях и издевательствах, о валяющихся на улицах раздетых донага трупах „буржуев“, о залитых кровью стенах и тротуарах…»[17] Потом брат Фёдора Дмитрий показал его предсмертное письмо. Чувствуя, как на глазах закипают слёзы, читал Александр Иванович простые и пронзительные строки: «…Умираем радостно. Впереди видим много лет скорби и муки. Подличать и приспособляться не желаем… Думаю, что прожил свою жизнь честно, сделал для народа всё, что был в силах, и теперь, видя, что народ идёт по ложному пути, ухожу от жизни. Думаю, что и это честно»[18].

Да, он жил честно, и жена была ему под стать (как и моя Нина Васильевна, мелькнуло на краю мысли), они дышали идеалами революции, но столкнулись с ней лицом к лицу и увидели, как оно ужасно, и не смогли пережить увиденное. Они решили, что ад самоубийства – ничто перед адом революции. Это их право, но ребёнка зачем было убивать?! Какое имел право лишать его жизни?! Матюшенский вспомнил китайскую поговорку «Как ни поднимайся вверх, выше неба не будешь», а Чудаков, выходит, возомнил себя Богом, решающим, кому жить, а кому умереть?! Но как он мог послать пулю в собственное дитя?! В нём вспыхнула злоба, даже ненависть к Фёдору, однако она быстро сменилось острой жалостью: в каком же отчаянии был человек, если решился на такое чудовищное злодеяние!

Как же так получилось, думал Матюшенский, я, поднявший в девятьсот пятом сотни рабочих на протест против самодержавного беспредела, всегда представлял себя выше этого мальчика, мне казались мелкими до смешного его арест за революционную пропаганду, ссылка в глухую сибирскую деревушку, наконец, побег из неё в Благовещенск, а он, не задумываясь, в прямом смысле жизнь положил на алтарь революции и не перенёс надругательства над её идеалами? Все десять лет, что мы бок о бок работали в газетах Благовещенска, я пытался соревноваться с лёгкостью его пера и всегда проигрывал. Город даже не заметил моего отъезда и не обратил внимания на возвращение, а Фёдора всего через полгода после гибели чтят, как, наверное, не чтили Чехова, а то и Толстого. Говорят, на похоронах было столько народу! Город ещё не оправился от разгрома, учинённого большевиками, а людей едва ли не сильнее потрясла личная трагедия любимого журналиста и поэта.

С Толстым Александр Иванович, конечно, перехватил, но как же он хотел подружиться с молодым гением (да-да, гением, если честно, у Фёдора были все задатки будущего великого писателя), однако не удостоился даже простого рукопожатия. Что ж, можно только пожалеть! Себя пожалеть!

…В городе шли аресты «контрреволюционеров», опасавшиеся за свою свободу и жизнь горожане потихоньку исчезали в неизвестном направлении, распродавая дома и имущество, – поэтому Александр Иванович за сравнительно небольшие деньги сумел купить усадьбу с двухэтажным кирпичным домом и скромным флигелем. Он немедленно написал своей первой жене, дворянской дочери Вере Владимировне Воронцовой, которая жила с тремя детьми в имении отца в Саратовской губернии, приглашая переехать в Благовещенск. Чувствовал себя виноватым за то, что оставил её в довольно бедственном положении, но после расстрела 9 января находился в глубокой депрессии, даже подумывал о самоубийстве, и встреча с Бурдиной, можно сказать, спасла его, хотя и надолго увела от жены и детей. Старшие – дочь Евстолия и сын Владимир – уже стали взрослыми, сыну Виктору шёл пятнадцатый год, и нереализованные отцовские чувства потребовали какой-то компенсации.

Прежде чем предложить им переехать в Благовещенск, Александр Иванович посоветовался, а точнее поставил в известность гражданскую жену и дочь, и Нина Васильевна, к его скрытой радости, отнеслась к необычному предложению совершенно спокойно. Более того, заявила:

– Если они приедут все вместе, отдадим им дом, а сами будем жить во флигеле.

– А ты не боишься, – спросил Александр Иванович, – что Вера предъявит на меня права: мы ведь с ней венчаные?

– Разберёмся. Революция отменила все прежние законы и правила, так что будем жить по-новому.

– Ты – умница! – восхитился старый возмутитель спокойствия. И добавил: – Вообще-то, неизвестно, примет ли она приглашение, а если примет – в каком составе приедут.

Приехали в полном составе, даже в большем, чем предполагалось: Владимир, отслуживший в Балтийском флоте, приехал с женой. Это поначалу сильно озаботило Александра Ивановича: семья увеличилась, а заработков не было. Но всё наладилось: Владимир с женой и Евстолия устроились учителями, а Нина Васильевна, имевшая медицинское образование, пошла в госпиталь. Вера Владимировна занималась домашним хозяйством. Вот только самому Матюшенскому нечем было заняться. Он было написал, по старой привычке, критическую статью в советскую газету «Земля и сотрудничество» о восстании казаков Михайло-Семёновской станицы. Статью не напечатали, а к Матюшенскому пришли два серьёзных человека в кожаных куртках с маузерами на поясе и пригласили следовать за ними.

Привели его в бывший дом военного губернатора, что на берегу Амура, позади здания Общественного собрания, или драматического театра. Там в небольшом кабинете сидел усталый человек в чёрной косоворотке. Стриженные «ёжиком» волосы, усы и бородка клинышком выдавали в нём либо служащего государственного учреждения, либо учителя гимназии, но никак не рабочего или крестьянина. Всё правильно, подумал Александр Иванович, для следственного дела нужен человек образованный, а рабочий или крестьянин годятся для приведения приговора в исполнение.

– Садитесь, гражданин Матюшенский, – пригласил хозяин кабинета, отпустив конвоиров и указав на стул напротив стола. – Я – уполномоченный по особо важным делам военно-оперативного штаба Жуков. Обращаться ко мне можете: «гражданин уполномоченный». Вам понятно?

– Понятно, гражданин уполномоченный. Непонятно, почему я здесь.

– Вот поэтому, – Жуков поднял стопку листов. Матюшенский узнал свой почерк.

– Теперь и это понятно. Цензура.

– Революционный контроль, – строго сказал Жуков. – Мы знаем, что вы в своей газете постоянно критиковали царскую власть и подвергались за это репрессиям с её стороны, зачем же взялись критиковать власть народную?

– Ну, хотя бы затем, чтобы она не повторяла ошибок прежней власти. Вместо того, чтобы поговорить с казаками, узнать пожелания и постараться их удовлетворить, советская власть схватилась за оружие. Оружие – удел слабых, сильные предпочитают решать миром.

Матюшенский удивлялся смелости своих суждений (власть жестока: что-то не так и – к стенке!), а Жуков слушал внимательно, иногда удивлённо приподнимал брови. Он напомнил Александру Ивановичу дочку Ирину, у которой так же поднимались бровки, когда она слушала сказку про чудеса.

– Значит, вы нас считаете слабыми?

– Сейчас да, конечно. Но у вас есть шансы стать сильными, если будете не воевать с народом, который чего-то не понял, а убеждать его и словом, и делом.

Жуков покрутил головой, будто внутренне спорил сам с собой, и сказал:

– Бывает, некогда что-то разъяснять… Да, вы – известный журналист – вы были знакомы или дружны с Фёдором Чудаковым?

– А почему вы спрашиваете? – осторожно поинтересовался Александр Иванович.

– Да тут журнальчик выходит, «Чайка» называется, посвящён полугодию самоубийства Чудакова. Ничего сказать не хотите?

– С Чудаковым был знаком. Блестящий сатирик, критик царской власти.

– Знаем. Только после Октября переметнулся в стан критиков власти советской.

Намёк понятен, подумал Матюшенский, но марку держать надо.

– Критика, гражданин уполномоченный, бывает направлена на улучшение того, что критикуется. Я думаю, Чудаков был не против советской власти.

Жуков снова подумал, потом сказал:

– Ладно, гражданин Матюшенский, учитывая вашу прежнюю деятельность на благо революции, я ограничусь предупреждением. Публиковать вашу статью мы, разумеется, не будем, но критику по возможности учтём. Вы свободны. Будьте осторожны.

А спустя две недели красные спешно эвакуировались. Из Сахаляна в город вошли белогвардейцы и японский отряд генерал-майора Фунабаси; из Хабаровска прибыл на канонерках отряд адмирала Носэ. Командир белогвардейцев подполковник Никитин своим приказом ввёл в городе военное положение.

Как из небытия объявилась областная земская управа, и спешно сформировалось Амурское правительство во главе с эсером Алексеевским. Первым делом оно ввело в денежный оборот японские иены (видимо, это было самое важное), а затем упразднило все советские органы власти и возобновило самоуправление.

Александр Иванович сидел без работы и ждал, когда контрразведка доберётся до него. Он был уверен, что ему припомнят критические пассажи «Благовещенского утра», поскольку новая власть была, по сути, старой властью, против которой он выступал как революционный публицист. Его нисколько не обнадёживало, что во главе Амурского правительства стоял социалист-революционер, а среди членов областной земской управы были не только эсеры, но и меньшевики – он знал цену их революционности. Да, большевики повели себя как безжалостные диктаторы, но и противники их ничем не лучше, а порою и много хуже. По крайней мере живьём людей не сжигают, как это сделали белогвардейцы в селе Сохатино, подавляя партизан и повстанцев. Конечно, белые газеты об этом не писали, новости порождались слухами, но слухи на пустом месте не появляются – хочешь не хочешь, а поверишь.

Первый раз за Александром Ивановичем пришли 29 января, в среду. Три перетянутых портупеями человека в офицерских зимних шинелях с золотыми погонами (два прапорщика и поручик), с которыми плохо сочетались треухи рыжего собачьего меха и серые пимы с укороченными голенищами; на кожаных поясах красовались кобуры с револьверами. Постучали, козырнули открывшему двери хозяину, поручик предъявил повестку на допрос – всё честь по чести, как в лучших государствах Европы. Матюшенский без лишних слов надел своё старое пальто на рыбьем меху, фетровую шляпу, войлочные боты и отправился испытывать судьбу. Вины за собой он не чувствовал.

Зима была малоснежная, и по улице мело пыльной позёмкой. Мороз, однако, крепчал, и Александр Иванович за те восемь кварталов, что отделяли его дом от бывшей городской управы, где обосновалась контрразведка, жестоко продрог. Пятьдесят семь лет, уныло думал он, простужусь и умру, в полной безвестности. Эта мысль его ужаснула. Он даже позавидовал смерти Чудакова, особенно посмертной славе и в тот момент, когда узнал о чудовищных подробностях этой трагедии, почувствовал себя униженным: сам он так никогда бы не поступил, духу бы не хватило.

Его привели и усадили на стул в пустом кабинете.

– Ждите, – сказали и ушли.

Александр Иванович сидел и тихо радовался, что тут хотя бы тепло. Через несколько минут расстегнул пальто, снял шляпу и пристроил её на колене. Осмотрелся. Обычная комната, пустые белённые извёсткой стены; двухтумбовый стол, крытый зелёным сукном; за столом вольтеровский стул с высокой прямой деревянной спинкой; у одной стены три табуретки, такие же, как та, на которую его посадили; у другой стены – широкая скамья, обрызганная тёмно-бурыми пятнами. Он вздрогнул и покрылся холодным потом, догадавшись, что это за пятна.

– Здравствуйте, Матюшенский!

Вспыхнул электрический свет, и мимо него к столу лёгким шагом прошёл молодой человек приятной наружности, одетый в тёмно-зелёный френч и такие же галифе; на ногах – хромовые сапоги с острыми носками. Его чёрные волосы, уложенные на пробор, блеснули в свете трёхламповой люстры.

– Здравствуйте, господин… – Александр Иванович запнулся.

– Следователь. Я – следователь.

Человек порылся в тумбе стола и извлёк папку. Открыл её, удовлетворённо кивнул и уселся на вольтеровский стул.

– Простите, господин следователь, не знаю вашего имени-отчества…

– Вам они ни к чему. Приступим?

Александр Иванович согласно кивнул.

Следователь открыл папку, извлёк несколько листов, исписанных мелким почерком, и показал Матюшенскому:

– Ваша работа?

О, Господи, опять эта статья! Что она, мёдом, что ли, намазана, что всякие мухи, красные и белые, на неё летят?

– Моя. Откуда она у вас?

– Красная охранка оставила на память. Вас допрашивали?

– А протокол допроса они не оставили?

– Вопросы задаю я. Ваше дело – говорить правду.

– Мне скрывать нечего. Я всегда говорил и писал правду.

– Хорошо. Вернёмся к статье. Мы можем её напечатать, если вы усилите критику советов и приведёте больше примеров красного беспредела.

Это было неожиданно. Похоже на ловушку.

– Вряд ли я смогу. Всё, что знал наверняка, я написал, а фантазировать не умею, прошу меня извинить.

– Однако, когда писали «Амурские волки», «Фальшивые сторублёвки», «Взаимный банк», нафантазировали много.

– Если вы читали эти романы, то могли заметить: они – коллективные. Написаны группой авторов. Я писал чистую правду, другие могли фантазировать.

– И всё-таки вы подумайте. Возьмите текст, прочтите и подумайте.

Отпустили. Вернувшись домой, Александр Иванович немедленно сжёг рукопись – от греха подальше. Домашним сказал, что, скорее всего, эта проверка не последняя и надо искать способ уехать из Благовещенска. Но куда, а главное – как, можно было уехать? В области начались бои с партизанами, железную дорогу трясло, как в лихорадке: под откос летели эшелоны с интервентами, мосты горели от Облучья до станции с названием Ерофей Павлович, в честь Хабарова, то есть на всём протяжении Амурской дороги. Тут и там вспыхивали восстания крестьян, каратели с пулемётами и пушками расстреливали и жгли сёла. Часто вместе с жителями.

Матюшенских в покое не оставляли. Однажды ночью в усадьбу ворвались пьяные солдаты: «Давай оружие!» У Александра Ивановича было два охотничьих ружья, он их вынес. «А-а, готовишь восстание!» Выволокли всех во двор: «Становись к стенке!» Спас одинокий голос: «Стойте! Я его знаю. Это же Седой!»

В другой раз подкатил знакомый. Прошептал, озираясь по сторонам:

– Спрячь, пожалуйста, бомбу.

– Какую бомбу?! Для чего?!

– Что ты, как ребёнок?! Для теракта, конечно!

Матюшенский взорвался:

– Убирайся, провокатор! Я террористом никогда не был и не буду!

А через час нагрянули с обыском. Почему-то китайцы, правда под командой русского, того самого поручика. Матюшенский поинтересовался: почему вдруг китайцы? Поручик охотно пояснил:

– Они дотошные, ни одной щели не пропустят, не то что наши разгильдяи.

– А что будете искать?

– Поступил сигнал, что готовится теракт.

– А Матюшенский – известный бомбист?

Поручик отвечать не стал.

Китайцы всё перерыли, искали явно ту самую бомбу. Понятно, ничего не нашли. Поручик выругался, отматерив неизвестно кого, и увёл свою дотошную команду.

Так, от тревоги к тревоге, пошёл-покатился девятнадцатый год.