Дмитрий Вагранов освободился в августе семнадцатого года. Начальство угольных копей на севере Сахалина, где отрабатывали свои сроки каторжане, получило циркулярное письмо о немедленном прекращении действия приговоров всем политическим и обеспечении их возвращения в места проживания.

Надзиратели в последний раз согнали политических на площадку перед конторой. На крыльцо вышли директор и начальник охраны шахты и лагеря каторжан. Директор прочитал выдержки из письма, касающиеся непосредственно освобождения, и заявил:

– Бумаги об освобождении можете получить завтра. Но, к нашему великому сожалению, выполнить пункт об обеспечении возвращения в места проживания возможно только частично, а именно – отправить вас с очередным узкоколейным эшелоном до Тымовского, а там – своим ходом, кому куда надо.

«А куда мне надо? – подумал Дмитрий. – К брату в Китай – зачем? Мне пятьдесят пять лет, туберкулёз, обузой быть никому не хочу. А чего хочу?»

Ему вспомнилось детство на Амуре, когда они всей большой семьёй – отец, мать и он, Митя, с братьями – приезжали в гости к дяде Кузьме Саяпину и дяде Грише Шлыку в городок Благовещенск, где всего-то была одна улица с двумя десятками усадеб и одна деревянная церковь. По сравнению с Иркутском, где отец служил офицером для особых поручений у генерал-губернатора Восточной Сибири Михаила Семёновича Корсакова, Благовещенск казался захудалой деревушкой, но зато здесь можно было целыми днями заниматься чем хочешь – купаться в Амуре, кувыркаться в густой траве-мураве, деревянной саблей воевать с зарослями крапивы и конопли, лазать на черёмухи за поспевшей ягодой, качаться на качелях, которые соорудили для своих детей, Феди и Арины, казаки-побратимы. Неразлучные Федя и Ариша были ещё маленькие, всего на два года старше Мити, но знали уже все окрестности городка и водили гостей на заветные рыбацкие места на огромной, даже больше Амура, реке Зее, на берегу которой были настоящие россыпи красивых разноцветных камней – из них дома складывали сказочные картинки. А рыбалка там, на Зее, была просто потрясающей! Взрослые на другом берегу, по песчаным отмелям ходят с бреднями и возвращаются на лодках, полных рыбного живого серебра, а ребятня с удочками по затокам и омутам знай таскает то ленка, то сига, то хариуса, а то и тайменя. Вася с Сёмой домой всегда несли по полному мешку – пока донесёшь, упаришься!

Воспоминания разбередили душу, и Дмитрию так захотелось вернуться в то золотое время, что он стиснул зубы и решил: если куда и поеду, то только на Амур.

На следующий день, получив в конторе бумагу с печатью, удостоверяющую, что Вагранов Дмитрий Иванович освобождён по решению Временного правительства Российской республики, он с угольным эшелоном доехал до Тымовского. Южней была территория, занятая Японией в результате войны, на запад шла дорога через горы к посту Александровскому. Там порт, оттуда можно на попутном судне перебраться через Татарский пролив, а дальше до Амура – рукой подать!

Однако надо было не только путешествовать, но и что-то есть и где-то спать. То есть необходимо найти работу.

Дмитрий пошёл по Тымовскому. Посёлок как посёлок – одноэтажные дома, лиственничные срубы, окна в резных наличниках, тесовые ворота. Рабочее время, и на улицах пусто. Правда, кое-где на лавочках у ворот сидят старики и старухи, лузгают семечки, разговаривают о своём стариковском.

Дмитрий подошёл к одной паре бабулек, поздоровался. Ему приветливо ответили.

– А скажите, уважаемые, где тут можно найти временную работу? – спросил Дмитрий.

Бабульки, не торопясь, оглядели высокую, но уже сутулую фигуру, бородатое лицо, вещмешок на плече, и одна ответила, прикрыв сухой ладонью шамкающий рот:

– Вше времянные работы, кашатик, на путине. Нерешт идёт.

– Да какой же сейчас нерест, в конце-то августа? – удивился Дмитрий.

– Погоды были холодные, – пояснила вторая бабуля, – нерест и затянулся. Нерка идёт, кижуч опеть же. Все мущщины наши на реках. Там работы полным-полно. А в городе тута навряд ли сыщешь.

– Поня-а-тно, – приуныл Дмитрий. – А я так надеялся заработать на кусок хлеба да на ночлег!

– А ты, небошь, каторжный?

– Освобождённый. До дому как-то надо добраться. Думаю, попробовать через Александровск.

– Так бы и шкажал, – бабуля встала и призывно махнула рукой. – Пошли, покормлю, а ты про шебя рашшкажешь. Ты ш нами, Евшевна?

– С вами, с вами, – поднялась и вторая. – Ты, Федосья, найдёшь, где гостю постелить, а то и ко мне?

– Найду, конешно, как не найти.

– Спасибо, родные мои! – чуть не прослезился Дмитрий от столь неожиданного милосердия. – Только у меня и копейки нет.

– Нету и не надо, – отозвалась Федосья. – Мне на тот швет вшкорошти, туда и беж копейки вожьмут.

Бабульки не только накормили Дмитрия и выспаться дали, но и указали, где можно сесть на попутный обоз с рыбой в Александровск, и узелок подорожный собрали. А Вагранов им рассказывал про войну с китайцами, про борьбу против самодержавия, осторожно обходя личность самого царя, потому что не раз убеждался, что народ, поддерживая низвержение чиновников, помазанника Божьего не трогал, считал его самого жертвой казнокрадов и обманщиков.

Рыбный обоз – семь двуконных возов свежепойманного лосося в специальных мешках, пересыпанного солью и обложенного водорослями, – направлялся в Александровский порт на рыбозавод. Полсотни вёрст по дороге через горы, по долинам рек – Армудан до перевала и Арково после – должны были одолеть в течение светового дня.

Погода была прохладная, с гор дул порывистый ветер, но небо оставалось чистым, и солнце на участках дороги, не прикрытых тенью деревьев, даже припекало. Каменистая колея то приближалась к бурливой реке, то уползала ближе к тайге, где стройные лиственницы по-семейному обнимались с мохнатыми елями и пихтами, а понизу к ним жались кусты багульника и жимолости. Воздух был насыщен запахами чистой воды, свежей зелени и ликующим настроением свободной природы. И всё это Дмитрий впитывал не только больными лёгкими, а и всем своим существом.

Он сидел на передке телеги, откинувшись спиной на горку мешков, прикрытых для сохранения прохлады простёганным покрывалом, и слушал возницу, который при подъёме дороги спрыгивал на землю, чтобы лошадям было легче тянуть воз, а на спуске забирался обратно и говорил, говорил и спрашивал, спрашивал… Возница Никифор, юркий мужичок средних лет, этакий живчик, рад был безмерно, что на полсотни вёрст получил покладистого компаньона, и не требовал слезать с телеги даже на длинном подъёме, который он называл «тягун». Но Вагранов нередко сам спускался с телеги, чтобы облегчить ход лошадям и угодить вознице.

Говорил он обо всём, что знал, и спрашивал обо всём, что хотел узнать. Рассказал, к примеру, какая красная рыба когда идёт на нерест и почему рыбаки нередко выбирают лишь икру, а саму рыбу выбрасывают. Этот вопрос давно волновал Дмитрия, когда он однажды случайно увидел на берегу речушки целую гору выпотрошенной рыбы, оставленной рыбаками. К счастью, она была достаточно свежая, и каторжане пару дней объедались кетой, зажаренной на костре. Оказывается, когда рыба заходит на нерест очень высоко, у неё весь жир уходит на подъём по реке, мясо становится вялым и невкусным, а икра, наоборот, – лучше некуда!

А самого Никифора интересовало всё – от образования гор до северного сияния или почему в одних землях круглый год зима, а в других – лето. Дмитрия поражала любознательность этого полугородского-полудеревенского человека, живущего на краю света, причём самым странным, на его взгляд, было полное равнодушие того к политике, к войне и революции. Встретившись с бабулями, а теперь с Никифором, ему показалось, что он лучше понял русский народ, проникся красотой его души, его стремлением к справедливости.

Ему несказанно повезло в Александровске: через пролив, в Де-Кастри уходила шхуна с углём для посёлка. Никифор подсуетился, и Дмитрия взяли на борт бесплатно и даже накормили в пути наваристым рыбным супом, что ещё больше укрепило его в понимании русского человека, который делает добро без малейшей для себя выгоды, а просто так.

В Де-Кастри он вдруг снова вспомнил отца. Иван Васильевич сам тут не воевал, но был близко знаком с героями Восточной войны.

– Ты знаешь, Митя, – говорил он, – два простых русских человека, столяр Степан Шлык и казак Герасим Устюжанин, безоружные, встали на защиту русского флага против большого отряда англичан и французов. В той самой бухте Де-Кастри. Казалось бы, что им этот флаг! Они никогда не слышали слов императора Николая Первого, сказавшего: «Там, где поднят русский флаг, он спущен быть не может». И вот чужой поднять не позволили. Погибли как герои. А сын Степана, Григорий, тоже столяр, записался в казаки и позже сражался в этой самой бухте. Мог бы работать в своей профессии и жить тихо-мирно, а он добровольно пошёл служить России. Постарайся и ты, сынок, быть достойным своего Отечества.

Вот уже тридцать лет, как ушёл из жизни майор Вагранов Иван Васильевич, простой сельский охотник, дослужившийся до офицерского звания, ничего за душой не имевший, кроме небольшой пенсии да личного дворянства, полученного за спасение командира, подполковника Муравьёва, будущего графа Амурского. А вот поди ж ты, передал свои кровные думы об Отечестве сыновьям, и они, думы эти, заставляют сердце сильнее биться и спрашивать себя заставляют: а всё ли ты сделал для этого самого Отечества?

Вот ведь какой, оказывается, я патриот, усмехнулся Дмитрий, разглядывая флагшток с трёхцветным полотнищем на том месте, где семьдесят лет назад погибли два русских человека. Потом снял шапку и поклонился – по призыву сердца.

В Де-Кастри он прожил почти год. Приняла его в дом сорокалетняя вдова Пелагея Матвеевна Ставцева, мать четырёх детей, от мала до велика. Два сына – Геннадию восемнадцать, Николаю шестнадцать, и две дочери – Зинаиде тринадцать и Марии десять. Муж у неё погиб шесть лет назад, утонул, смешно сказать, не в море, которое рядом, а в озере Большое Кизи, что за восемь вёрст от дома. Вздумал озёрной рыбы половить и попал в шторм, а на озере, на мелководье, шторм куда жутчее морского. Так и сгинул Гордей Антонович Ставцев, осиротил жену и четверых наследников. Однако не сдалась Пелагея, плакаться не стала. Оставила детей на хозяйстве, а оно немалое – огород да животина домашняя, корова, две козы, свинья с подсвинками, ну и пара лошадок, а сама подрядилась в артель рыбацкую засольщицей. Какая-никакая, а рыбная прибавка к столу весьма ощутима.

Пелагея – женщина по всем статьям видная, подкатывались к ней мужики, к мимолётным радостям склоняли, да не тут-то было: отшивала она одного за другим, так что скоро оставили её в покое: не хочет, ну и не надо. Что её привлекло в Дмитрии – возможно, она и сама не знала. Новый человек, уважительное к ней отношение, красивая речь, без матерщины и грубости – наверное, всё вместе, а кроме того, он был ещё и красив, даже давно не стриженый и обросший седоватой бородой. А самому Дмитрию Пелагея просто понравилась. У него не было большого опыта в отношениях с женщинами – никогда не влюблялся, занимался профессией и политикой, было не до романтики. Василий, с которым Митя после института очень сдружился и сработался, посмеивался над житейским целомудрием брата:

– Ты у нас в семье прямой последователь Базарова.

Он имел в виду героя романа Тургенева «Отцы и дети». Дмитрий внутренне был согласен, ощущал себя таким же нигилистом, болезненно переживал поражение революции 1905 года, а когда узнал об отречении царя и новой революции, скептически отнёсся к Временному правительству. Но это не имело никакого отношения к его равнодушию к женскому полу. А в Де-Кастри, высадившись со шхуны, он нос к носу столкнулся с женщиной в клеёнчатом фартуке, которая несла на плече мешок с надписью «Соль» весом не меньше полутора пудов.

– Давайте помогу, – предложил Дмитрий почти автоматически, потому что терпеть не мог, когда женщина несёт какую-то тяжесть. Он насмотрелся этого на стройках. Там женщины от помощи отказывались, поскольку это могло сказаться на их заработке, а тут она согласилась и водрузила свою ношу на спину нежданному доброхоту. Дмитрий крякнул под тяжестью, однако не прогнулся, донёс до широких дверей засолочного цеха. Хотел и дальше нести, но женщина остановила:

– Погоди, отдышись. Скинь мешок у порога. Гляжу: ты – человек новый, нездешний, значит, угол станешь искать.

– Стану, – кивнул Дмитрий. – И угол, и работу. Хочу пожить у вас, пока в себя не приду.

– Небось, каторжный? – женщина оценивающе оглядела помощника.

– Был, освободился.

– Уголовный?

– Политический.

– Ишь ты! – женщина протянула руку: – Пелагея.

– Дмитрий, – он пожал руку, ощутив ладонью жёсткие мозоли.

– Значит, так, Дмитрий. Есть у меня на задах времянка, жили в ней, пока дом строили, могу тебя поселить. Тепло, сухо, чисто. Питаться – как хочешь, но можешь с нами. У меня два сына, две дочки, я – вдова.

– Я на всё согласен, – не раздумывая, сказал Дмитрий. – Но у меня нет денег, поэтому срочно нужна работа.

– С работой поспособствую. А о деньгах пока не думай. Не объешь.

На работу его взяли как «шибко грамотного» – вести финансовые дела с компанией, на которую работала рыбацкая артель. Но он себе выговорил право выходить иногда с рыбаками на промысел – душу потешить азартом ловли.