«Здравый смысл», несколько менее материальный, менее животный, смотрит на все с несколько высшей точки зрения и видит поэтому несколько дальше. Он скоро замечает, что скупое «благоразумие» ведет в своей раковине жизнь темную, узкую и ничтожную. Он замечает, что человек, подобно пчеле, не в силах прожить одиноким и что жизнь, которую он разделяет с подобными себе для того, чтобы свободно и вполне расцвесть, не может быть сведена ни к беспощадной несправедливой борьбе, ни к простому обмену жадно оплачиваемых услуг.

В отношениях с другими здравый смысл исходит еще из эгоизма, но это уже не чисто материальный эгоизм. Он еще ищет пользы, но уже допускает полезность духовную и сентиментальную. Он знает радости и печали, симпатии и антипатии, объекты которых могут существовать в воображении. Понимаемый таким образом и способный подняться на известную высоту над выводами материальной логики, не теряя из виду своей выгоды, – он стоит как будто вне всяких возражений. Он льстит себя надеждой, что твердо занял все вершины разума.

Здравый смысл даже делает уступки тому, что, видимо, не принадлежит к области разума, – я хочу сказать, страстям, чувствам и всему необъяснимому, что их окружает. Уступки эти необходимы, ибо в противном случае темные погреба, где бы он замкнулся, были бы столь же необитаемы, как и те, в которых прозябает безрадостное «благоразумие». Но именно эти уступки доказывают, как незаконны претензии здравого смысла заниматься моралью во всех тех случаях, когда последняя переступает за явления обыденной жизни.