Я умру, но это все, что я сделаю для смерти.

Они встретили стража перед дверью и вступили с ним в бой.

Будь Риан воительницей, тогда она, возможно, сумела бы описать, что произошло потом. Но она была пассажиркой, и ей эти события казались потрясающим прерывистым калейдоскопом. Не размытым пятном, ведь размытое пятно – это жидкость, а тут было стаккато, пунктир.

Последовательность и порядок исчезли; осталась лишь борьба за то, чтобы оставаться мягкой внутри брони, не сопротивляться ее движениям, закусить капу и позволить желеобразному, нагретому до температуры тела противоударному слою сгибать ее тело, придавая ему всевозможные формы.

У Риан это не очень хорошо получалось. Кейтлин – или кто-то другой – настроил ее броню для экстремально резких уклонов. Левая рука Риан, позвоночник и левая нога трещали и напрягались. Ее колония бросалась ликвидировать урон, сообщала о разорванных сухожилиях и мышцах, ее собственная анатомия в сознании Риан окрасилась в красный цвет.

И она ничего не понимала, что происходит вокруг. Ее броню защищал рой симбионтов, а атаковал – как ей казалось – Прах, защищавший свое логово и свою заложницу. Но она не была в этом уверена, а то, что делал Самаэль, она не знала – его не мог разглядеть ни невооруженный глаз, ни датчики ее брони.

Тристен постоянно был рядом – правда, эта близость никак не защищала от врага, который окружил их и проник внутрь их системы защиты. Шипение и шкворчание, похожие на помехи, шумели в ее ушах, а из ее брони – после каждого жеста ее и ее спутников – вылетали искры электрических разрядов. Завесы зеленого, красного, синего света растягивались и рвались на части.

Риан понятия не имела, кто побеждает. Она увидела, как Тристен наносит удары невидимым оружием; его ладони трещали от остаточной ионизации. Коридор осветила белая вспышка: какая-то атака умерла, столкнувшись с их броней. Риан нащупала рукоять жуткого черного антимеча и достала его из ножен. Клинок «Милосердие» был отсутствием всего, таким же неотражающим, как и лицо Врага. Риан яростно взмахнула мечом.

Там где проходил меч, потрескивающий свет разделялся на части и гас.

С помощью Самаэля и Тристена Риан прорубала себе путь к двери.

Она была уже в метре от цели, когда настил пола подпрыгнул под ее ногами, и через броню она почувствовала, как рвется металл. Затем все звуки исчезли.

– Корпус пробит, – сказал Тристен через микрофон в своем костюме. – Нам нужно зайти внутрь.

Находившаяся внутри Персеваль не была готова к бою. Оружия у нее тоже не было. Ее конечности – словно палочки марионетки, тело – неуклюжее, зараженное, чужое, окруженное ореолом ощущений, который протянулся на несколько метров в каждом направлении. Крыло, окружавшее ее, зашевелилось – проблеск света, словно тень от ряби на дне бокала.

Неуклюжая, нескоординированная. Новая и сырая. Без доспехов и без оружия в руках. Но она оказалась обнаженной перед Врагом и не почувствовала его холод.

Ариан нужна броня. Ей нужен антимеч.

Ариан двинулась вперед; ангел укрывал ее своей славой, меч «Невинность» в ее руке был таким же черным, как и дыра в ночи.

Это было слишком. Персеваль сгребла себя воедино, подхватила свои рваные края. В коридоре Прах с кем-то сражался – с другим ангелом, с людьми в броне. Через минуту она туда посмотрит. Слишком много всего, повсюду, а ведь она пыталась увидеть Ариан.

Все молчали, ведь атмосферы тут не было. Нога Ариан в бронированном ботинке без щелчка опустилась, потревожив паутину, сломав параллельные лучи солнц, которые светили сквозь разорванную переборку у нее за спиной, окружая ее ореолом из потревоженных частиц.

– Смелее, – шепнуло Крыло на ухо Персеваль. – Смелее, Капитан, ведь я с тобой.

Словно марионетка на ниточках, Персеваль шагнула вперед, выходя на бой. Ариан, словно кошка, скользнула ей навстречу.

Новые органы чувств Персеваль ощущали присутствие Азрафила как бездну, в центре которой находилась загадка – Ариан и «Невинность». Через Крыло, погруженное в Праха, она ощущала края другого ангела, чувствовала, как они борются и вонзают друг в друга когти. Разрыв в переборке закрыла перепонка; он, словно рана, затянулся, сросся, словно сломанная кость.

Все представлялось Персеваль каскадами изображений; она видела все с углов и точек зрения, которые не были ее собственными. Она кружила в завесе из крыльев, и Крыло яростно било Азрафила, когда он пытался ее схватить.

Но Прах воевал на два фронта, и Персеваль чувствовала каждый сантиметр, который он уступал. Ангел в коридоре был меньше Азрафила и Праха, но более упорядоченный, более собранный, более определенный…

…Если Азрафил здесь, то кто снаружи?

Двое в доспехах. Мужчина и женщина. У одного из них антимеч. И ангел.

Персеваль снова потянулась вперед сквозь Праха. С тех пор как он отпустил на свободу ее эмоции, она обнаружила, что может думать, обрабатывать и анализировать информацию с абсолютной четкостью, даже пока ее тело участвовало в танце мечей вместе с Ариан. Она подумала, что использует не только собственный мозг и симбионта, но также часть вычислительной мощи Праха. И на одолженную мощность никак не повлияло отчаяние, с которым тело Персеваль сражалось за жизнь.

– Прах, открой дверь.

Она не могла допустить, чтобы Арина загнала ее в угол, и она никак не могла отбить удар этого клинка.

Все, чего он касался, живого или симбиотического, он разрубал раз и навсегда. Но если парировать она не могла, то Крыло могло наносить ответные удары, а Персеваль могла убрать их обоих подальше.

Персеваль завертелась, уклонилась от выпада вражеского ангела – копье из заряженных частиц обожгло пол в том месте, где она только что была, и, восстанавливая равновесие, обнаружила перед собой безликую маску Ариан – и почти в пределах досягаемости. Клинок Ариан двинулся к ней по дуге, и Персеваль прыгнула вверх. Крыло замахало, окружая ее.

На самом деле она не могла почувствовать, как антимеч пролетел под ее ногами, ведь здесь не было воздуха, который он мог потревожить. Но она ощутила, как он отрезал кончики перьев на ее нижних крыльях и двинулся дальше, не встречая сопротивления.

Сопротивление Персеваль ощутила, когда сделала кувырок вверх и в сторону; Крыло наносило рубящие удары и резало крыльями, словно ножницами, и Персеваль поняла, что задела доспехи Ариан. Она знала, что прорубила их, потому что в случае необходимости крылья могли стать острыми, словно бритвы. Она почувствовала, как пульсирует поток крови – артериальной крови, бьющей из раны, и увидела синие брызги, падающие на пол. Симбионт Ариан занялся раной и быстро остановил поток крови.

Ариан переложила меч в другую руку.

Когда Персеваль пролетела половину комнаты и приземлилась, сжавшись в комок, паутина порвалась у нее под ногами. И одно из крыльев волочилось позади нее.

– Прах.

Его упрямство было похоже на стену. Он не собирался подпускать к ней Самаэля или кого-то из ее родных. Он не намеревался создавать альянсы или делиться властью.

Какой прок быть его Капитаном, если он ей не отвечает?

– Прах. Открой дверь в коридор.

Он показал ей свою войну, погрузил ее в нее, словно на микросекунду окунул в ванну с ледяной водой. Он дал ей бой ангелов, поединок микроскопических машин с когтями-ножами. Оружие было невидимым… пока микроволны не заставили паутину зашипеть, до тех пор, пока массы нанитов не прожгли друг друга насквозь, словно огненный меч, проходящий сквозь лед.

– Открой дверь в коридор.

Сверкая хромированной броней, Ариан бросилась в атаку. Сжавшись в комок перед очередным прыжком, Персеваль вздернула губу, прищурилась и стала ждать.

– Самаэль…

Консоль в дальней части комнаты заискрила и взорвалась.

– Впусти их, тупой ублюдок.

Ариан сделала выпад, предполагая, что противница, как и раньше, подпрыгнет. Но на этот раз Персеваль бросилась в сторону и почувствовала, как «Невинность» глубоко впивается в одно из крыльев. Как и раньше, сейчас будет боль, шок, а затем…

Она растянулась на полу, заскользила по слою паутины и покатилась. Оставшиеся крылья защищали ее, как только могли, но она все равно набила синяки на локтях и ногах и больно ударилась лодыжкой о кресло штурмана, пока пряталась за консолью, Ариан ухватилась за спинку кресла и перепрыгнула через него. Во время прыжка «Невинность» повело в сторону, и на долю секунды внимание Ариан рассеялось.

Одно крыло Персеваль было отрублено выше локтя, но все остальные наклонились вперед, резко согнулись в суставах, словно пальцы гитариста, и пока Персеваль падала на спину в пыль и обломки, крылья сомкнулись и скользнули через броню в грудь Ариан. Из ее спины появился измазанный в голубой крови плюмаж длиной метр или больше.

В ярком хроме шлема Ариан Персеваль увидела свои широко раскрытые глаза и щетину на бритой голове…

А затем Крыло резко расправило свои крылья, и дочь Аласдера Конна порвало на куски.

За шипением воздуха, который входил через уже открытую дверь, Персеваль услышала, как щелкнули вылетевшие суставы и как с сочным мясным шлепком разорвались мышцы.

Ионизированная атмосфера наполнилась треском статического электричества; может, Ариан и была побеждена, но Азрафил продолжал сражаться.

И вдруг, словно бой был галлюцинацией, броня Риан твердо встала на обе ноги, и дверь, за которой находился мостик, открылась. В коридоре повисла тишина; тусклые лампы, моргнув, ожили, и тени скрывали почти столько же, сколько и показывали. Но в комнате над поверхностями летали молнии, и Риан разглядела какую-то изящную, высокую фигуру, закутанную в порванные крылья и покрытую синей кровью. Фигура поднималась на ноги.

Вскрикнув, Тристен шагнул вперед, наводя оружие на Персеваль. «Нет», – подумала Риан, двигаясь вперед, предвидя предательство и уже понимая, что помешать ему она не сможет. Возможно, какой-нибудь ангел успеет вмешаться. Возможно…

– Ты жива, – сказал он, и его голос дрогнул.

Тристен опустил оружие и протянул к ней другую руку, словно собираясь поддержать или обнять Персеваль. Она повернулась к нему; ее глаза были широко раскрытыми, безумными.

И Риан снова выдохнула – сквозь пелену мерзкой ненависти к себе за то, что усомнилась в нем. Но затем, словно звезда после затмения, появился Самаэль. Одной рукой он крепко сжимал другую, и Персеваль замерла.

– Риан, – сказал голос в воздухе перед ней. – И только Риан.

– Прах, – сказал Самаэль, как будто это нуждалось в объяснении. И Риан кивнула.

Когда Риан повернулась, то почему-то обнаружила, что безликая маска Тристена смотрит прямо на нее.

– Вы все идиоты, – сказала Риан.

Он выпрямился.

– У тебя есть все, что нужно.

Риан кивнула. Она переступила через порог и двинулась в сторону Персеваль, а затем коснулась перчаткой обнаженного плеча Самаэля и сказала в свой шлем:

– Ангел, я готова. Я даю согласие.

Она не увидела, ответил ли он. Ее отвлекло движение в ее руке – датчики брони не могли определить ни вес, ни температуру предмета, который она держала. Риан удивленно посмотрела вниз и едва не выронила предмет.

«Милосердие».

Сглотнув комок, Риан пошла вперед.

Двигаясь по мостику, она аккуратно поднимала и ставила ноги, чтобы поднимать поменьше пыли. Персеваль, окутанная крыльями, словно беседка – колючими побегами, протянула к ней руки.

Подойдя поближе, Риан увидела обрубок одного из крыльев, из которого капала густая синяя жидкость. Персеваль заметила, что держит в руках Риан, и широко раскрыла глаза, словно увидела осколок абсолютной тьмы. Персеваль опустилась на колено, и Риан сделала еще шаг – но затем Персеваль снова встала, и Риан поняла, что ее сестра просто наклонилась за «Невинностью».

А это значит, что куски брони и разбросанные повсюду куски мяса, из которых сочится синяя жидкость, – это…

– Ой, – сказала Риан и подавила рвотный позыв, чтобы ее не стошнило внутри шлема. – Да пошло оно все в космос, – добавила она и на всякий случай подняла щиток. Кровь возвышенных пахла машинным маслом; эта вонь не помогала справиться с тошнотой, но на самом деле и не усиливала ее.

А затем Риан оказалась совсем близко к Персеваль. Персеваль положила ей руку на плечо, и Риан подалась к ней. Она не могла ощутить прикосновение сквозь слои керамики и титана, но она понимала, что это чувствует ее броня.

– Закрой глаза, – сказала Персеваль.

Риан закрыла глаза – на три минуты, по данным ее симбионта. И пока она ждала, она чувствовала, что Самаэль работает в ней, движется сквозь нее, меняет ее. Разбирает ее на части.

Ее края расплетались, и она почувствовала, что Персеваль тоже разваливается на части. Она чувствовала и то, что Персеваль не хотела ей показывать – как Персеваль собрала симбионта Ариан, как ее собственный симбионт выслеживал его в каждом уголке мостика и пожирал. А с ним и Ариан.

А вместе с Ариан – и Аласдера.

– Значит, теперь ты Капитан, – сказала Риан, не открывая глаза. А затем произнесла ее имя – в последний раз. Ласка. – Персеваль.

Голос Персеваль был хриплым, сдавленным.

– Я уже не совсем Персеваль.

– Ничего, – ответила Риан, пока невидимые компоненты Самаэля трансформировали ее клетка за клеткой.

Персеваль снова коснулась ее брони. На этот раз Риан это почувствовала.

Самаэль изменял и броню, или же это делал ее собственный симбионт, получив инструкцию от ангела.

Герой Ынг в голове Риан был настроен решительно. Ангелов нужно интегрировать. Самаэлю не хватит сил, чтобы сделать это в одиночку. И ни ему, ни Праху, ни Азрафилу нельзя доверять.

Риан была с ним согласна – и хотела показать ему, что в случае необходимости она тоже может быть безжалостной к себе.

– Прах. Он заставил меня возжелать его, – сказала Персеваль.

Персеваль пожала плечами; ее крылья поднялись и опустились.

Риан вспомнила про Мэллори; он, возможно, – существо Самаэля, а может, и нет. В любом случае он дал ей Гэвина, а также героя Ынга.

Риан почувствовала, как ангел работает внутри ее.

– Дай ей сливу, – сказал Самаэль. – Накорми ее вирусом. Освободи от цепей Праха.

Слива лежала в мешочке, привязанном к поясу Риан. Она засунула руку в мешочек, вытащила маленькую помятую сливу. По большому пальцу потек сок – липкий, словно кровь под ее ботинками.

Что-то насторожило Персеваль – то ли действия Риан с фруктом, то ли тон ее голоса.

По изгибу ее бровей, по наклону головы Риан видела, что Персеваль что-то заподозрила. Что она заинтригована.

И встревожена.

«Все принцессы, ангелы и короли – чудовища, – подумала Риан. – Даже если они тебе нужны. Даже если они дают тебе крылья».

Но она научилась кое-чему у Персеваль, и у Тристена, и у Конрада Ынга. Кроме принцесс, чудовищ и королей, есть также рыцари и герои.

И все свелось к смерти и к тому, за что ты решаешь умереть.

Она не смогла бы сделать это сама, но за дверью стоял Тристен, и с ней был герой Ынг.

Ирония, конечно, была в том, что его ей дал Самаэль. А Самаэль не мог победить Праха. И ни одному из этих ангелов она не хотела бы доверить ни свою жизнь, ни жизнь мира.

Решение было только одно.

Слизав мякоть сливы с пальцев, Риан – с помощью героя Ынга – крепко взяла под контроль Самаэля и запрокинула голову, чтобы принять поцелуй Персеваль.

Поначалу Персеваль не понимала, что она чувствует. Это был не поцелуй и не выворачивающее наизнанку воспоминание о желанных-нежеланных поцелуях Праха, а скорее спазм, неподконтрольный ей поток всего, который тек не в Персеваль, а сквозь нее. Если, объединившись с Прахом и став его Капитаном, она была вынуждена покинуть саму себя, то сейчас что-то вычищало ее нутро.

Риан была там, внутри ее, со всей ее изобретательностью и умом, со всей ее болью и храбростью. Внутрь Персеваль проникла любовь Риан, ее тоска, ее упрямая решимость; от этого у Персеваль сдавило грудь, а в глазах защипало. Вместе с Риан был Самаэль и кто-то еще – герой Ынг, спокойный и целеустремленный.

Она почувствовала, что они сплелись внутри ее, отвязали Крыло от ее души и отбросили в сторону. Она почувствовала, как они нанесли удар Праху – атаковали в тех местах, где он был интегрирован с ней. Она предполагала, что они разобьются о его права на нее, словно вода о ладонь. Но они все остались здесь: Самаэль со своей алчностью и преданностью; герой Ынг, который оплакивал остальных, о которых он мечтал и которых он никогда не увидит. Риан, сияющая от любви, коснулась Персеваль, проходя мимо. Да, она была разочарована, но все равно действовала, принимая Персеваль такой, какая она есть. Они пробивались сквозь Персеваль, бежали, словно река, отталкивали прочь барьеры, наполняли ее своей силой и прокладывали чистые каналы в ее сознании.

Прах оказался в осаде: он все еще вел бесшумный бой с Азрафилом и при этом был вынужден защищать тех, кто находится на мостике. Его ограничивала не его собственная слабость, а хрупкость человеческих тел.

Персеваль, возможно, испугалась бы, если бы с ней не было Риан – Риан, которая с помощью героя Ынга разобрала на части Самаэля, используя его собственный вирус и его же знания о том, как воевать с ангелами, – а затем превратила его во что-то другое и загрузила в Крыло и в Персеваль. Персеваль почувствовала направляющее прикосновение Риан, когда Самаэль врезался в Праха с той стороны, откуда тот не ожидал – изнутри.

Риан использовала их объединенную силу и ресурсы не для того, чтобы поглотить Праха, и даже не для того, чтобы дотянуться сквозь него и сожрать Азрафила, – но чтобы исправить его – а точнее, исправить их обоих, заразить и усложнить их. Крыло развалилось на куски, превратилось в порошок из наночастиц; его направляющий принцип был вырван и поглощен.

Мне не следовало стараться изменить тебя. Ты имеешь право начертить границы. Мы должны исправлять не героев.

А чудовищ.

Целостное существо не пыталось съесть Праха. Оно хотело заразить его чувством долга, нежностью и горьким, мягким скрипом снега, придавленного сопротивляющимися крыльями. Поддержать его, усилить, подчинить Азрафила его воле.

Заразить его Крылом, Самаэлем и Риан.

В сознании Персеваль голос Риан шепнул:

– Ты была моим рыцарем в сверкающих доспехах…

Риан заблудилась внутри ангела, которого она породила, и рассыпалась пеплом в ладонях Персеваль.

Его Капитан уже очень долго плакал.

Но это было правильно и справедливо. Правильно и справедливо, что она должна оплакать мертвых. Правильно и справедливо, что она также должна оплакать тех, кто не жив по-настоящему, тех, кто пожертвовал своим сознанием ради цельности мира.

Правильно и справедливо, что она должна оплакать смерть своей жены и свои крылья.

И пока она плакала, ангел занимался делами. Нужно было все уладить, усилить решетчатую структуру мира.

Весь мир, словно кристалл, настроен так, что от удара он мог резонировать, но не расколоться. Он протянулся через мир, проявив всю свою силу, а затем нашел ангелов, больших и малых, и открылся перед ними. И они пришли, в основном – добровольно, ведь соперников теперь у него не осталось, и даже самые сильные из младшего ранга понимали, что лучше стать голосом в общем хоре, чем превратиться в пищу и умолкнуть навеки. Даже самые маленькие сознания пришли к нему – новорожденная броня Риан, которая теперь так и не получит имя, антимечи «Невинность» и «Милосердие» и то, что осталось от «Благотворительности», хотя ее программа была декомпилирована и в значительной степени утрачена.

Было только одно исключение. Добравшись до Двигателя, он нашел существо, которое никогда не было фрагментом Исрафила, – маленькое животное, маленький инструмент. Белый сокол со змеиным хвостом и лазерами вместо глаз.

Это было все, что осталось от одной возвышенной, от мятежной Кинрик Конн, и в память о ней он оставил существо дискретным.

Ну а в Доме Двигателя у ангела было много дел. Он поговорил с Главным инженером и сообщил ей новости – как хорошие, так и дурные. О том, что у них были потери; правда, в нем осталось достаточно того, что когда-то было Риан, чтобы негромко утешить Главного инженера – и Бенедика Конна тоже, на каменное лицо которого новости упали, словно капли дождя.

Арианрод ему сказать было нечего, даже когда ее наконец арестовали и повели к резервуару, где она будет ждать приговора.

У него были более важные и неотложные дела.

Ангел поручил Тристену Конну войти и позаботиться о Капитане, а сам приступил к уборке на мостике и начал перерабатывать паутину и останки насекомых и пауков. Мостик нуждался в ремонте, и не только изнутри. Прореху, пробитую Ариан в той части Праха, которая когда-то была Азрафилом, он залатал – грубо, но прочно.

И все же прежде всего он очистил кресло Капитана, чтобы дядя мог посадить ее. Тристен осторожно поднял ее и надолго прижал к своей груди в доспехах, прежде чем снова опустить, хотя она сжалась и не хотела, чтобы ее утешали.

Ангел страстно мечтал помочь ей.

«Но с другой стороны, Тристену тоже больно», – подумал он.

Ангел это понял. Риан бы это поняла. «Значит, это и есть любовь, – подумал он. – Эти уничижения. Эта беспомощность».

Значит, в конце концов, дело не только в химических соединениях.

Ангелы включили экраны, и Прах увидел путеводные звезды и картины строительства. Он увидел толпы воскрешенных, которых привели в Двигатель и напитали знанием мертвой команды, которое Самаэль и Мэллори все это время хранили в саду-библиотеке. Теперь, когда ангелы могли дотянуться в любую живую часть мира, Прах выявил его раны и слабости, и там, где он не мог вылечить их сам, он отправил инженеров.

И они отправились туда – добровольно, как только получили приказ Кейтлин Конн.

А затем пришло время разбудить Капитана. Она спала плохо; форменная куртка ее дяди, словно одеяло, лежала у нее на плечах, закрывая затянувшиеся обрубки крыльев. Тристен сидел рядом с ней и дремал урывками.

Ангелу теперь хватило ума не шептать нежности ей на ухо, и поэтому ангел просто коснулся края сознания Персеваль и разбудил ее. Хотя его аватар стоял перед экранами, он увидел, как ее глаза открылись и как ее пальцы сжали воротник куртки.

Прах увидел, как Персеваль поморщилась – от боли, которая не была физической. «Интересно, как это – проснуться и вспомнить об утрате?» – подумал он.

Он порадовался тому, что никогда это не узнает.

Его Капитан опустила ноги с дивана и тихо встала, не разбудив дядю, хотя при этом ей пришлось высвободить плечо из-под его ладони. Его куртку она не взяла.

Может, Прах и почистил мостик, но Персеваль была грязная. Ей было нужно пойти в свою каюту и помыться.

Отдохнуть в комфортных условиях.

Ангел найдет способ предложить это.

Но сначала он хотел ей кое-что показать.

– Ангел?

Она встала рядом с ним, тяжело дыша. Ее голос был таким же холодным, как и дыхание Врага.

– Я не хотел причинить тебе боль, – сказал он. – Когда я был Риан…

– Ты не Риан.

Персеваль отказывалась смотреть на него, и от этого у ангела что-то сжалось в животе. Это было нелепо, но сейчас он ощутил то, что почувствовала бы Риан.

А Риан бы почувствовала боль.

И все же, если они выживут, у них будет будущее.

– Я – то, что осталось от Риан, – сказал он, и это тоже была правда. Он не был не-Риан.

Она сглотнула.

– Зачем ты разбудил меня?

– Время пришло, – ответил Прах. Он затемнил и поляризовал все окна мира и взял под контроль все его экраны. – Тебе нужно пройти в свой резервуар.

Она не сдвинулась с места. Ангел не хотел прикасаться к ней без приглашения.

– Какое у тебя имя? – спросила она. – Как мне тебя называть?

– У меня нет имени, – ответил он. Если он не Риан, то он уже не был ни Прахом, ни Крупицей, ни Крылом, ни Метатроном, ни Сусабо, ни Самаэлем, ни Азрафилом. – Тебе придется дать мне имя.

Она задержала дыхание; оно было ей нужно только в тех случаях, когда она говорила. Ангел стал ждать, когда она ответит.

Но сигнал тревоги разбудил Тристена, и тот коснулся ее руки.

– Резервуар для ускорения, – сказал он.

Обрубки крыльев Персеваль зашуршали под чужой рубашкой. Она подняла взгляд – но посмотрела не на главный экран, а на окна, хотя вид через телескоп был лучше.

Ангелу показалось, что Персеваль сделала вдох.

А затем небо разорвалось.

Это началось как вспышка основной звезды; электрические разряды вспыхивали на полюсах, где завесы из материи вторичной звезды обрушивались на поверхность белого карлика. Возможно, это было увеличение яркости, которое является предвестником катастрофы для переменной звезды. То увеличение яркости, которое они наблюдали все чаще за последние столетия, годы, дни.

На этот раз это было не оно.

Внутри белого карлика началось воспламенение. Вскоре огромную завесу разноцветного огня сдуло прочь от его поверхности; его расширяющаяся сфера пролетела мимо вторичной звезды, раздирая в клочья фотосферу красного гиганта, и оставляя за собой лишь пепел.

Несмотря на то что свет прошел через фильтры, он был разрушительным даже для глаз возвышенных. Кости Персеваль и Тристена стали видны сквозь кожу. Снаружи свет выжег очертания теней от решетки мира на шкуре «Лестницы Иакова», а название корабля и его символ – скрученная спираль – он уничтожил в один миг.

Когда Персеваль и Прах увидели последний экстаз путеводных звезд, те уже десять с половиной минут как были мертвы.

Фронт ударной волны, созданной взрывом, двигался со скоростью, которая составляла лишь малую долю от световой. У них было вдоволь времени, чтобы понаблюдать за его приближением. У Тристена было вдоволь времени, чтобы загнать Персеваль в резервуар, обеспечивавший хоть какой-нибудь уровень защиты.

Обведя долгим взглядом мостик, Персеваль ушла. Это не имело значения. Ангел всегда был с ней.

Безымянный ангел на борту безымянного корабля заполнил собой пустые пространства, все его микроскопические тела должны амортизировать удар, поглотить его, где только можно. Он должен действовать быстро. В нем так много жизни, которую невозможно поместить в резервуар, и ее защищал только он.

Он, принятие элементов его личности и его осторожные манипуляции с искусственной силой тяжести.

Он далеко забросил свои сети, дотянулся до инженеров, которые лихорадочно работали в своих резервуарах. Он управлял моноволокнами своих магнитных парусов, он растопырил ловкие электромагнитные пальцы. Магнитосфера звезды была порвана в клочья, разбита на фрагменты, как и сама звезда, отброшена ударной волной. Он должен найти пузырь в передней части волны, а затем поймать его и удержать, притом так, чтобы уцелеть самому.

Ведь если он промахнется, то позади него окажется ревущая стена плазмы, созданная в результате одного из самых мощных взрывов во вселенной.

«Ерунда, – сказал он самому себе. – Это как лететь по гребню волны на доске для серфинга».

А затем он задумался о том, какой из его компонентов, какая из его личностей, придумала эту метафору.

Передний край волны достиг его, и ангел почувствовал, как она течет сквозь его сети, утекает, ускользает…

Цепляется.

Зацепилась.

Времени на подготовку и размышления не было. Он дернулся. Содрогнулся. Где-то он разрушился. Где-то – выстоял. Сломался, растянулся и скрутился. Был смят и раздроблен.

Его подобрали и швырнули прочь – мучающегося от боли, сломленного.

Не цельного. Разбитого на фрагменты, теряющего жизни и материалы, истекающего кровью.

Он получил урон.

Но выжил.

Он услышал, как Капитан задвигался в своем резервуаре. Он почувствовал ее боль и дезориентацию. Резервуар должен остаться герметичным. Ее нужно защитить. Любой ценой.

Он ждал.

До тех пор, пока она не обратилась к нему:

– Ангел?

– Капитан, – ответил он.

– Доложи обстановку.

Она запнулась, но все-таки произнесла эту фразу.

Ангел криво улыбнулся.

– Мы снялись с якоря.