Осталось рассказать о судьбе семьи Литвинова, оказавшейся такой же причудливой, как его биография. Какое-то время они жили прежней жизнью в Доме на набережной, но в 1954 году сбылись опасения покойного. За огромную квартиру было нечем платить, и семейство разъехалось по трем квартиркам в разных московских районах. Айви Вальтеровна поселилась в «доме композиторов» на 3-й Миусской (теперь улица Чаянова). Она по-прежнему много читала, рисовала, с удовольствием общалась с внуками. Шокировавшее ее «дело врачей» после смерти Сталина рассыпалось, скоро из лагерей стали возвращаться знакомые. Появилась Филис Клышко, написала с Урала одна из свердловских учениц Айви, которую посадили только за то, что она родилась в Шанхае: «Через 17 лет меня вызвали, освободили и сказали, что это была ошибка – как вам нравится такая ошибка? Ах, дорогая, мне так много нужно вам рассказать. Мне хочется сейчас же улететь в Москву, чтобы повидаться с вами, но, видимо, придется подождать до лета…»[813]

Айви по-прежнему ездила на дачу в Голицыно и на юг, к морю. Переводила, часто вместе с Татьяной, британскую классику для Издательства иностранной литературы. В 1959 году написала письмо Хрущеву, чтобы получить разрешение навестить в Англии сестру Летти, единственную, кто остался от большого семейного клана. Письмо начиналось словами «Уважаемый Сергей Никитич!» – она была, наверное, единственным человеком в Москве, кто мог допустить такую ошибку. Позже ей рассказали, что Хрущев не обиделся и одобрил заявку, сказав «она вне политики, пусть едет». Прилетев в Лондон, Айви поселилась в скромном отеле, взяла телефонный справочник и стала обзванивать всех знакомых, которых нашла. Скоро она восстановила связи с литературно-издательским миром, что побудило ее снова начать писать. Вернувшись через год в СССР, она отметила в дневнике: «Все (особенно в Англии) хотят, чтобы я написала честную автобиографию. Но я не знаю, как это сделать – меня интересуют только интимные вещи… Поэтому я обратилась к созданию коротких рассказов, которые были у меня в голове около сорока лет. Некоторые я пыталась за эти годы написать снова и снова, но так и не смогла»[814].

Теперь рассказы стали появляться один за другим. В них говорилось о ее молодости, о родных и, конечно, о России, огромной и до конца непонятой, о людях, которых она любила и жалела. В рассказах оживали впечатления недавних лет: соседи по даче, женщины из подмосковного санатория, где она отдыхала, люди, возвращавшиеся из лагерей. Но никакой политики и никаких мемуаров. Только в «Новом мире» в 1966 году появились ее воспоминания о муже под названием «Встречи и разлуки». Видимо, «наверху» убедились, что она, как говорил Хрущев, «вне политики», и в 1972 года согласились отпустить ее на родину. Часто пишут, что Айви все годы оставалась английской гражданкой, но это было невозможно – сразу по приезде она стала гражданкой СССР. Теперь она смогла достаточно быстро восстановить британское подданство. Ей даже достался по наследству от сестры домик в приморском Брайтоне, где она вернулась к чтению, живописи и, конечно, сочинительству. Еще до этого ее рассказы выходили в знаменитом «Ньюйоркере» и других журналах, а вскоре после возвращения вышел их сборник – первая ее книга за много лет.

Татьяна в Москве продолжала заниматься переводами и сотрудничать с К. Чуковским. В дневнике за 15 октября 1967 года он писал: «Таня – наиболее одухотворенная женщина из всех, с кем мне доводилось дружить. Свободная от всякой аффектации и фальши. Это видно из ее отношения к отцу, которого она любит нежно – и молчаливо. Никогда я не слышал от нее тех патетических слов, какие говорятся дочерьми и вдовами знаменитых покойников. Она любила отца не только сердцем, но и глубоким пониманием. Она живет у меня вот уже неделю, и это самая ладная, самая светлая моя неделя за весь год. Больше всего на свете Таня любит свою мать и своих детей. Но и здесь опять-таки никакой аффектации. И умна – и необычайно чутка ко всякому лжеискусству. <…> Чего нет у Тани и в помине – важности. Она демократична и проста со всеми – не из принципа, а по инстинкту. Не могу представить ее себе солидной старухой»[815].

Айви Литвинова с внучками Ниной, Верой и Машей. 50-е гг. (Из семейного архива М. Слоним-Филлимор)

Как и все ее окружение, Татьяна испытала сильнейшее разочарование в идеях коммунизма. Повлияли и культ Сталина, и его последующее разоблачение. В 60-х она включилась в диссидентскую активность, куда даже раньше ее вписались дети ее и Михаила, младшее поколение Литвиновых. 25 августа 1968 года на весь мир прогремела манифестация на Красной площади в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию. Среди семи ее участников был и 28-летний Павел Литвинов; к тому времени он окончил физфак МГУ, преподавал, имел хорошие перспективы в науке. Демонстрация все это перечеркнула: 11 октября суд приговорил его к пяти годам ссылки, хотя некоторые его товарищи получили еще более суровое наказание.

Диссидентство Павла негативно повлияло на посмертную судьбу его деда, как писал 29 октября 1968 году тот же Чуковский: «Таничка рассказала мне, что едва только по БиБиСи передали о поступке Павла Литвинова, советские умники решили сорвать свою ненависть на… покойном М.М. Литвинове. Как раз на этих днях было празднование юбилея советской дипломатии. И газетам было запрещено упоминать имя М.М. Литвинова. Говорили «Чичерин и другие». Так поступила даже газета «Moscow News». Таничка справилась: оказывается, было распоряжение замалчивать имя покойника, понесшего ответственность за проступки племянника (на самом деле внука. – В.Э.) через 25 лет после своей смерти»[816]. Действительно, за следующие 20 лет Литвинову было посвящено лишь несколько журнальных публикаций, автором большей части которых был З. Шейнис.

Айви Литвинова с внучкой Машей. 60-е гг. (Из семейного архива М. Слоним-Филлимор)

После нескольких лет ссылки в Иркутской области Павел в 1974 году под угрозой нового ареста эмигрировал в США. Много лет он преподавал там математику в школе, параллельно продолжая бороться за демократию и критиковать власти СССР, а потом и новой России. Тем же занимается его сын Дмитрий, активист «Гринпис». Сестра Павла Нина Михайловна, специалист по морским животным, до сих пор живет в Москве. Остался на родине и ее отец, всю жизнь проработавший инженером в ЦИАМ (Центральный институт авиамоторостроения) и сделавший немало изобретений в области авиастроения. В 70-х гг. он увлекся японским искусством оригами – складыванием фигурок из бумаги, стал одним из первых его пропагандистов в СССР и даже преподавал оригамику в Московском педагогическом институте. Умер он 19 декабря 2006 года. Журнал «Наука и жизнь», где он печатался, поместил некролог: «Михаил Максимович видел в легких, но прочных бумажных конструкциях перспективы для инженеров, находил в оригами возможность наглядно моделировать многомерность пространства, о которой говорит современная математика»[817]. Его вдова Флора Ясиновская дожила до 2020 года, выпустив книгу воспоминаний. К сожалению, о Литвинове там говорится очень мало.

Татьяна Литвинова в 60-х гг. (Из семейного архива М. Слоним-Филлимор)

На Татьяну, как и на Павла, вторжение в Чехословакию произвело тяжелое впечатление: люди в транспорте казались ей чужими, она чувствовала себя «чехом среди русских». Муж ее дочери Веры, физик Валерий Чалидзе, тоже был диссидентом, основавшим вместе с академиком А. Сахаровым «Комитет прав человека». В 1974 году он с женой уехал в Америку читать лекции и там был лишен советского гражданства. В том же году по приглашению бывшего мужа Г. Фрейдина за рубеж отправилась сестра Веры Маша Слоним. А в 1976-м в Англию эмигрировала Татьяна Литвинова, оставив друзей, работу, родные могилы. Ее никто не выгонял, но несвобода и лицемерие казались невыносимыми. Другой причиной отъезда стало ухудшение здоровья матери – о ней надо было заботиться. Скоро в Брайтон перебрались из Америки и Маша с Верой.

Михаил Литвинов в 60-х гг. (Из семейного архива М. Слоним-Филлимор)

Айви Вальтеровна умерла 16 апреля 1977 года, и Татьяна жила в ее доме всю оставшуюся жизнь. Вместо переводов она вернулась к живописи, увлечению юности, ездила «за солнцем» во Францию, вела дневник, пыталась писать воспоминания. Конечно, не обходилось без ностальгии: «Я живу здесь, в Брайтоне, на берегу моря, небогато, но чрезвычайно благополучно. И все-таки для меня Англия заграница в негативном понимании этого термина. По письмам из России и по впечатлениям от моей поездки в Москву, по встречам с приезжими соотечественниками я поняла, чего мне не хватает в моем прекрасном далеке. Нет за границей, если судить по Англии, того электричества, что ли, заряда отчаянности, которого сами носители этого заряда, измученные тяжелой повседневностью, быть может, в себе и не замечают»[818].

Татьяна Литвинова умерла 20 ноября 2011 года. Ее дочь Маша, потеряв второго мужа, лорда Филлимора, в 90-х годах вернулась в Россию, много работала и в британских, и в российских СМИ. Стала одним из самых известных российских журналистов. С 2015 гола снова живет в Англии. Она часто делилась воспоминаниями о своей жизни и семье, вспоминала и деда. Признавалась в противоречивом отношении к нему – как и остальные потомки Литвинова. Все они стали борцами с Советской властью, которой он преданно служил до конца жизни. Думала об этом и Татьяна Михайловна, говорившая в интервью своему зятю В. Чалидзе: «Безусловно, отец мой, как и большинство его соратников, как, я считаю, и Ленин – хотели просто лучшей жизни для страны, для народа своей страны. И здесь можно добавить, что пошел он смолоду в движение именно в силу ощущения ответственности за общество, в котором находился. Намерения были самые достойные, можно сказать. Несет ли он ответственность за все последствия Октябрьской революции… поскольку был высоким должностным лицом? Безусловно»[819]. Но дальше задается вопрос: «Было ли бы объективно лучше, если бы отец устранился и на его месте оказался менее блистательный дипломат, это другой вопрос. Думаю, что нет. То, что он делал все для того, чтобы не было войны, все равно очень хорошее дело, по-моему»[820].

Внучки Литвинова Маша Слоним и Вера Чалидзе в конце 60-х гг. (Из семейного архива М. Слоним-Филлимор)

Вероятно, дочь нашего героя права лишь отчасти. Литвиновым, в отличие от многих революционеров, вряд ли двигали романтические мечты о счастье народа. Во-первых, он не был романтиком, а во-вторых, практически не знал народ и страну, которые большевики намеревались осчастливить. Скорее им двигала всегдашняя любовь к точности, порядку, дисциплине. Он был уверен, что революция принесет России разумно, по науке организованную жизнь, даст всем скромный достаток, упорядочит отношения и между людьми, и между государствами. Этой вере он отдавал все силы, работая сперва на революцию, а потом на ее результат – молодое Советское государство. Волею случая он попал на «дипломатический фронт», для которого оказался очень подходящим. Помогли и его умение вписаться в европейскую среду, воспитанное годами жизни в Англии, и способность договариваться, и, как ни странно, незнание марксизма, которое позволяло оставить в стороне идейные споры и обсуждать практические решения.

Первые успехи вроде вызволения русских пленных из Европы позволили ему занять высокое положение в Наркоминделе. Начальником, как и дипломатом, он оказался хорошим: работу НКИД, выстроенную при Чичерине довольно хаотично, он ввел в строгие деловые рамки, сочетая справедливость с требовательностью, точность – с эффективностью. Хотя не обходился без характерного для советских ведомств кумовства, вытягивая наверх свою «плеяду» и старых товарищей. 30-е годы стали его звездным часом – не потому, что он занял пост наркома, а потому, что вся планета узнала его как неутомимого борца за мир, равнозначного тогда М. Ганди или А. Швейцеру. Среди повального лицемерия дипломатического бомонда он один называл вещи своими именами, разоблачая ложь и неравноправие Версальской системы. Одним из первых он заговорил об исходящей от фашистских держав угрозе войны, о необходимости для Запада договориться с Советским Союзом в противостоянии этому злу. Его главные успехи связаны с двумя миссиями в США – в 1933 и 1941 годах, – и обе они были продиктованы борьбой с фашизмом.

Став больше трибуном, чем дипломатом, Литвинов проглядел момент изменения государственного курса, когда его страна из-за упрямого нежелания Запада идти ей навстречу была вынуждена договариваться с нацистами. Ему, слишком тесно связанному с предыдущей политикой, пришлось уйти и почти все оставшиеся годы провести в роли политического отставника. Именно тогда завершилась его идейная трансформация: прежний убежденный большевик в значительной мере разочаровался в революции и ее плодах. Можно предположить, что в глубине души он стремился к переустройству России на западный манер с отказом от крайностей коммунизма или по крайней мере от его жесткой сталинской версии. Однако эти мысли, как и обиду на власть, он высказывал только в редкие моменты откровенности, в своей работе до конца оставшись верным и стране, и коммунистической идее.

Мемориальная доска Литвинова на доме в Хоромном тупике, где он жил в 30-х гг. (Из открытых источников)

Почему Литвинова не подняли на щит в годы перестройки, когда и оппозиция Сталину, и борьба за мир были в большой моде? Возможно, потому, что идейный климат тогда быстро менялся и он, казавшись сперва недостаточно верным коммунистом, очень скоро превратился в слишком верного. Долгое участие в советской политике сделало его, в том числе в глазах собственных детей и внуков, чуть ли не сообщником преступлений власти. Конечно, как инородец и убежденный «западник», он не мог стать своим и для патриотической среды, в которой про него сочинялись и сочиняются до сих пор дикие небылицы.

Что касается историков, то у них ошибочных мнений о Литвинове едва ли не больше, чем работ, посвященных ему. Уже говорилось, что его считают связным большевистского правительства то с английской разведкой, то с американскими банкирами. Постоянно, особенно у западных авторов, воспроизводится версия об умеренной «политике Литвинова» во главе НКИД, которую будто бы сменила жесткая «политика Молотова». Однако в советский период внешняя политика всегда выполняла волю Политбюро, и ее изменения вызывались колебаниями этой воли, а не взглядами и личными качествами того или иного наркома, которые играли весьма ограниченную роль. Так же незначительно на эту политику влияли разногласия Литвинова и Чичерина, которые часто преувеличиваются с легкой руки мемуаристов. Наконец, модно изображать Литвинова «первым диссидентом» в советском руководстве, который решительно противостоял Сталину и проводил линию на сближение с Западом. Но «диссидентство», причем весьма ограниченное, он стал проявлять уже в отставке, а с Западом был готов сближаться ровно в той степени, в какой это не нарушало интересов Советского Союза и указаний высшего руководства.

Хотя сам Литвинов со скепсисом воспринимал опыт государственных деятелей, из его опыта политика и дипломата можно извлечь определенные уроки. Первый из них – полезность твердой линии, которую он проводил как в международных переговорах, так и отношениях с советскими руководителями. Если в международных переговорах твердость не раз помогала достигнуть цели, то в коридорах власти она создавала ему авторитет даже у Сталина. При этом он умел проявлять гибкость, что можно считать вторым его уроком. Типичный пример – отношение к Лиге Наций, которую он вместе со всем руководством долгое время осуждал, а потом добился вступления в нее СССР. Гибким было и его отношение к мирным инициативам Советского Союза и западных стран, и не его вина, что эти инициативы так и не привели к положительному результату. Правда, эту гибкость можно спутать с беспринципностью, но дипломаты, как и бизнесмены, всегда действуют по принципу: «Хорошо то, что выгодно».

Третий урок Литвинова заключается в том, что он всегда и везде отстаивал интересы своей страны, даже когда не соглашался с политикой ее властей. В этом он остается примером не только для дипломатов, но и для лидеров нашего государства, предшественники которых много лет приносили национальные интересы в жертву «пролетарскому интернационализму» или «общечеловеческим ценностям». И хотя сегодня имя Литвинова не слишком известно, хочется верить, что его незаурядная личность и богатая событиями биография еще долго будут привлекать внимание как в России, так и в других странах.