«Печорские акты». Был ли Новгород боярской республикой? Завещание Ярослава Мудрого и происхождение новгородских пятин и концов.

Владения Ивана Калиты не исчерпывались Москвой, территорией Владимирского великого княжения и Киевом. Они прослеживаются и на крайнем северо-востоке Европы. Об этом становится известно из так называемых «Печорских актов». Под этим названием подразумевают дошедшие до нас акты — указную грамоту 1294–1304 гг. великого князя Андрея Александровича на Двину посадникам, скотникам и старостам о кормах и подводах для трех ватаг великого князя, ходящих на морской промысел; жалованную грамоту 1328–1339 гг. великого князя Ивана Даниловича Калиты печорским сокольникам Жиле с ватагой об освобождении их от даней и некоторых повинностей; указную грамоту 1329 г. Ивана Калиты и всего Новгорода на Двину о поручении Печорской стороны в ведение Михаила с ватагой для морского промысла; жалованную кормленую грамоту 1363–1389 гг. великого князя Дмитрия Ивановича Донского Андрею Фрязину о пожаловании его Печорою в кормление. В первой из них интересно указание на «старину»: «А как пошло при моем отце и при моем брате» (речь идет, соответственно, о великих князьях Александре Ярославиче Невском и его сыне Дмитрии Александровиче Переславском). Аналогичное свидетельство имеется и в последней грамоте: в ней прямо говорится, что после Ивана Калиты Печорой последовательно владели великие князья Семен Иванович Гордый и Иван Иванович Красный[688].

К этим актам примыкает свидетельство предисловия «Летописца княжения Тферскаго», в котором его автор, перечисляя владения тверского князя Александра Михайловича, сообщает, что тот владел «землею Русскою… даже до моря Печерскаго»[689].

Интерес князей Северо-Восточной Руси к далекому краю вполне объясним. Главную роль здесь играли рыбный промысел, охота и добыча морского зверя. Наиболее богатыми в этом плане являлись побережья Баренцова и Белого морей. С очень раннего времени для более равномерного использования природных ресурсов все арктическое побережье Русского Севера было поделено на промысловые участки. Напоминанием этого является то, что до сих пор различные части побережья Баренцева и Белого морей, начиная от Норвегии вплоть до устья Печоры, носят устойчивые названия «берегов»: Мурманский берег, Терский берег, Кандалакшский берег и т. д. На востоке крайним из этих «берегов» являлся Захарьин берег, протянувшийся вдоль западного побережья Печорской губы.

Границами «берегов» и поныне являются заметные ориентиры — глубоко вдающиеся в море мысы и устья крупных рек. При этом «чужакам» запрещалось вести на них лов: «А как пошло при моем отце и при моем брате не ходити на Терскую сторону ноугородцам, и ныне не ходять», — читаем в упомянутой грамоте великого князя Андрея Александровича[690]. Также оговаривалось число промышленников: «а ходитъ на море въ дватцати человекъ», или же указывались их имена[691]. При этом выясняется, что особенностью «Печорской стороны» являлась добыча высоко ценившихся при княжеских дворах соколов и кречетов.

По «берегам» Баренцева и Белого морей были разбросаны десятки становищ, в которых в сезон добычи рыбы и морского зверя промысловая жизнь била ключом. Здесь стояли жилые избы, а также имелись амбары, скеи (погреба) и помещения, где вытапливали рыбий жир и сушили рыбу.

Рис. 117. Часть поморской шняки в экспозиции музея

К сожалению, у нас нет источников, подробно описывающих жизнь тогдашних морских промышленников. В определенной мере воссоздать картину их деятельности можно по более поздним документам. Рыбу ловили с лодок. Преобладающим типом промыслового судна была шняка — тяжелая, неуклюжая беспалубная лодка с одной мачтой и одним прямым парусом. В ней обычно находились 4 человека: корщик, распоряжавшийся ловом, тяглец, вытягивавший вместе с корщиком рыболовную сеть, весельщик, который греб веслами, и наживляльщик, насаживавший на крючки наживку. Впрочем, имелись и другие, более мелкие лодки — тройники, карбасы, на которых промышляли обычно по 2–3 человека.

Главным орудием лова являлся ярус — веревка, к которой на расстоянии около 2 аршин[692] привязывались более тонкие веревки с крючками, наживляемыми мелкой рыбой или морскими червями. Длина яруса на шняках достигала нескольких километров, а на меньших судах была короче. Ярус опускали на дно с помощью трех самодельных якорей, к нему прикреплялись веревки с деревянными буйками (кубасы). При отливе воды ярус с добычей поднимали на шняки и снимали с крючков рыбу. Также ставились завески — сети, которые опускались под углом друг к другу с отводами-ловушками, из которых рыба не могла выйти. Преимущество яруса состояло в том, что он нередко давал огромное количество рыбы. Недостатком являлось то, что он требовал продолжительного времени для вынимания, что было неудобно при промысле далеко от берега, так как погода на севере крайне неустойчива и легко было попасть в бурю.

Помимо морской ловли рыбу ловили в реках, куда она шла на нерест. При этом применялись различные приемы. Наиболее эффективным было использование езов, представлявших собой забор-изгородь, ставившийся поперек реки, с отверстиями — проходами, где помещались ловушки (верши сетчатые). Но устройство езов было не каждому по силам и нередко их заменяли гарвами — ставными сетями, которые ставили на кольях поперек реки. Снизу к сети привязывали грузила, а к верхней кромке поплавки. Позади гарвы ставили вторую сеть с мелкими ячейками, именовавшуюся тендевицей. В других случаях пользовались неводом, один конец которого закрепляли на шесте, воткнутом в дно реки, а другой конец крепили на берегу. Наконец, на больших многоводных реках, где устройство езов было невозможно, использовали метод «поезда». Лодки и карбасы ставили в ряд и шли на веслах против течения реки. С каждых двух лодок тянули кошельковую сеть в виде большого мешка. За одно «поездование» выбирали до 10 пудов семги. Этот способ обычно применяли осенью, когда рыба становилась крупной и жирной.

Содержание лодок и снастей, устройство езов являлось достаточно дорогим делом, и отдельный промышленник зачастую не мог позволить себе их иметь. Отсюда становится понятным, что основной формой организации промысла являлся так называемый покрут. Хозяин брал на себя все издержки по снаряжению и содержанию промышленников в течение лова, выдавал рабочим задатки, рабочие не отвечали за лодку и снасти и вознаграждались частью улова. Обычная форма покрута («поморский») заключалась в следующем: хозяин получал ⅔ улова, остальная ⅓ делилась поровну между 4 рабочими. Такая двенадцатая часть улова составляла «пай». Помимо этого корщик получал от хозяина еще ½ пая и некоторую сумму денег («свершонок»), величина которой зависела от репутации корщика. При другой, менее распространенной форме покрута («кольский») ловцы получали ½ улова. При этом одного из ловцов заменяли две женщины или подростка, именовавшиеся «половинками». Кроме этого, промышленников сопровождало много подростков («зуев»), которые распутывали и приводили в порядок ярус, за что получали рыбу.

Оценить, разумеется, очень приблизительно, размах здешних промыслов можно по одному летописному свидетельству. В 1386 г. Дмитрий Донской в наказание за нападения новгородских ушкуйников на волжские города возложил на Новгород дань в 8 тыс. рублей, из которых 5 тыс. было собрано с Заволочья, «занеже заволочане быле же на Волге»[693]. Разумеется, это был экстраординарный сбор. Для сравнения отметим, что на рубеже XIV–XV вв. с Московского княжества собиралась дань от 5 до 7 тыс. рублей[694].

Проникновение новгородцев на арктические побережья фиксируется уже «Повестью временных лет» и относится к рубежу XI–XII вв. Под 1096 г. она помещает рассказ новгородца Гюряты Роговича, посылавшего своего отрока в Печору, где жили «люди, иже суть дань дающе Новугороду», откуда тот проник еще дальше — в Югру («Югра же людье есть языкъ немъ, и соседять с самоядью на полунощных странах»)[695].

Добраться в те времена до Печоры было крайне сложно: путь лежал исключительно по рекам, а водоразделы преодолевались волоками. Из Онежского озера поднимались вверх по реке Водле, откуда волоком выходили в Кену, приток Онеги. С востока к последней подходит река Емца, приток Северной Двины. В ее нижнем течении в Северную Двину впадает Пинега, делающая большую петлю. Для нас наибольший интерес представляет то, что в самой северной точке этой петли Пинега очень близко подходит к реке Кулой, впадающей в Мезенскую губу Белого моря. Здесь издавна существовал волок, на месте которого во второй половине 1920-х годов даже был построен судоходный канал длиной 6 км.

Но, выйдя в Мезенскую губу Белого моря, новгородцы опасались идти дальше «Дышючим» (или Дышащим) морем (именно так оно упоминается в «Сказании о погибели земли Русской», написанном вскоре после нашествия Батыя[696]). Первые землепроходцы, еще не дойдя до морского побережья, видимо, немало смутились духом, когда неведомая сила подхватила их суда и стремительно помчала с огромной скоростью вперед, поскольку ничего не знали о морских приливах и отливах, повторяющихся с четкой периодичностью дважды в сутки. Наибольшая их сила наблюдается именно в Мезенской губе, где разница между уровнем воды в прилив и отлив достигает 10 м. В устье Мезени отлив, подхватив лодку, мчит ее к морю, словно санки с горы, со скоростью более 20 км/ч. Еще более ощутима морская мощь в прилив, когда бегущий по течению реки пенистый вал воды достигает 8 м в высоту, а приливная волна докатывается до реки Пезы, впадающей в Мезень на 86-м км от устья. Поэтому далее на восток путь лежал по реке Пезе, откуда волоком попадали в Цильму, впадающую в Печору.

Карта 18. Русский Север XII–XIV вв.

Расположенный в устье последней Захарьин берег получил свое название явно от какого-то Захария, очевидно, человека достаточно видного и богатого, возможно, первым освоившим эти места. Осторожно можно предположить, что речь должна идти о новгородском боярине Захарии (Неревине), избранном в посадники в 1161 г. В определенной мере это подтверждается тем, что Захарий упоминается в берестяной грамоте № 724, где речь идет о конфликте 1169 г. новгородцев с Андреем Боголюбским по поводу сбора дани. Читаем в ней (в современном переводе): «От Саввы поклон братьям и дружине. Покинули меня люди; а надлежало им остаток дани собрать до осени, по первопутку послать и отбыть прочь. А Захарья, прислав (человека, через него) клятвенно заявил: „не давайте Савве ни единого песца с них собрать. (Я) сам за это отвечаю (или: (Он) сам за это взялся, то есть он самозванец)“. А со мною по этому поводу сразу вслед за тем не рассчитался и не побывал ни у вас, ни здесь. Поэтому я остался. Потом пришли смерды, от Андрея мужа приняли, и (его) люди отняли дань. А восемь (человек), что под началом Тудора, вырвались (или вышли из повиновения). Отнеситесь же с пониманием, братья, к нему, если там из-за этого приключится тягота ему и дружине его»[697].

Рис. 118. Берестяная грамота 724. Прорись

Из «Печорских актов» выясняется, что Печорским краем на протяжении более чем столетия — с середины XIII в. по конец XIV в. — последовательно владели не новгородцы, как это считается до сих пор, а великие князья: сначала Александр Невский, затем его сыновья Дмитрий Переславский и Андрей Городецкий, которых сменил Александр Тверской, после которого этими землями обладали представители московского княжеского дома: Иван Калита, Семен Гордый, Иван Красный, Дмитрий Донской.

Между тем начиная с середины XIII в. до нас дошли первые договорные грамоты Новгорода с великими князьями владимирскими, в которых Печора именуется новгородской волостью: «А се, княже, волости новгородьскыи… Пермь, Печора, Югра». Эта формулировка встречается во всех подобных договорах вплоть до самого конца новгородской независимости[698]. Впервые название «Печора» в перечне московских владений фиксируется лишь в духовной грамоте Ивана III 1504 г., то есть после присоединения Новгорода.

Чтобы объяснить данный парадокс, необходимо поднять вопрос: что представлял собой Новгород в это время? В отечественной литературе с давнего времени сложилось прочное убеждение, что Новгород являлся своего рода средневековой республикой. В качестве подтверждения приведем характерную в этом плане цитату современного российского историка И. Н. Данилевского: «Свой тип государственной власти сложился на Северо-Западе Руси. Здесь княжеская власть как самостоятельная политическая сила прекратила свое существование в результате событий 1136 г. (так называемой новгородской „революции“). 28 мая новгородцы посадили под арест своего князя — ставленника князя киевского, Всеволода Мстиславича, а затем изгнали его из города. С этого времени окончательно установился порядок выбирать новгородского князя, подобно всем прочим государственным должностям Новгорода Великого, на вече. Он стал частью городского административного аппарата. Теперь функции его ограничивались военными вопросами. Охраной правопорядка в городе занимался воевода, а вся полнота власти в периоды между вечевыми сходками сосредоточивалась в руках новгородских посадников и епископа (с 1165 г. — архиепископа). Сложные вопросы могли решаться и на так называемом смесном суде, в состав которого входили представители всех властных структур Новгорода. Такой тип государственного устройства может быть определен как феодальная республика, причем республика „боярская“, „аристократическая“»[699].

Однако в действительности дело обстояло несколько иначе. Сделаем достаточно большой экскурс в эпоху Ярослава Мудрого относительно тогдашнего статуса Новгорода в системе княжеских отношений на Руси.

Одной из спорных проблем истории Великого Новгорода является вопрос о времени возникновения пятин — частей, на которые делилась Новгородская земля. Одни исследователи полагали, что деление на пятины возникло в конце XV в., уже после ликвидации новгородской самостоятельности, когда московское правительство приступило к описанию доставшихся ему земель. Именно в составленных по этому поводу писцовых книгах 1490-х годов впервые фиксируются пятины. При этом за позднее происхождение пятин вроде бы говорил и факт, что в указанном источнике некоторые из «половин» пятин названы по именам писцов, описывавших их в конце XV в.

Другие историки склонялись к мнению, что пятинное деление Новгородской земли возникло еще во времена самостоятельного существования Новгорода. Свидетельства этому находим в «Записках о Московии» С. Герберштейна, «Описании Московии» А. Гваньини, житии Варлаама Важского. В данных источниках имеются упоминания о делении Новгородской земли в ранний период на пять частей. Однако все они были составлены в XVI в., то есть много позже эпохи новгородской независимости, и не могут рассматриваться в качестве абсолютно достоверных.

Была высказана и третья точка зрения: пятины существовали в эпоху самостоятельности Новгорода, но возникли далеко не с самого ее начала. Об этом свидетельствует тот факт, что некоторые погосты (а именно из них состояли пятины) относились сразу к двум пятинам. Тем самым со всей очевидностью устанавливается, что деление на погосты древнее пятинного. Была сделана попытка определить и время возникновения пятин. По мнению ряда исследователей, речь должна идти о XIV в., поскольку именно с этого времени в летописях начинают упоминаться все пять новгородских концов. Хотя этот вопрос привлекает внимание ученых около 200 лет, он до сих пор остается нерешенным. Виной тому — утрата новгородского государственного архива эпохи независимости[700].

Тем не менее у нас имеются основания для решения этой проблемы. Для этого обратимся к показаниям еще более ранних источников. «Повесть временных лет», сообщая под 882 г. о захвате Олегом Киева, в конце рассказа добавляет любопытную подробность, что Олег «устави варягомъ дань даяти от Новагорода гривенъ 300 на лето, мира деля, еже до смерти Ярославле даяше варягомъ»[701].

Как известно, Ярослав Мудрый скончался в 1054 г. Перед смертью князь составил завещание (по выражению того времени «ряд»), распределявшее княжеские столы между его сыновьями. Уже современниками «ряд Ярослава» признавался одним из важнейших документов Древней Руси. В период удельной раздробленности вплоть до монгольского нашествия именно к нему постоянно апеллировали многочисленные потомки Ярослава Владимировича, разбившиеся на два клана — Мономашичей и Ольговичей.

Рис. 119. Ярослав Мудрый. Реконструкция М. М. Герасимова

Завещание Ярослава Мудрого, к сожалению, дошло до нас только в пересказе летописца. Однако в нашем распоряжении имеется возможность выяснить основное содержание данного памятника. Под 1054 г. древнейшие сохранившиеся Лаврентьевская (XIV в.) и Ипатьевская (XV в.) летописи помещают известие о смерти князя и о том, что еще при жизни («И еще бо живущю ему, наряди сыны своя») он распределил свои владения между детьми: «Се же поручаю в собе место столъ старейшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ; сего послушайте, яко же послушасте мене, да той вы будетъ в мене место; а Святославу даю Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, а Вячеславу Смолинескъ»[702]. Отсюда выясняется, что Ярослав Мудрый разделил свои владения между четырьмя сыновьями.

Правда, указанное свидетельство вступает в противоречие с дальнейшим рассказом Лаврентьевской и Ипатьевской летописей. После сообщения о завещании Ярослава под 1055 г. идет текст, где упоминаются уже пять сыновей: «Начало же княженья Изяславля Кыеве. Пришедъ Изяславъ седе Кыеве, Святославъ Чернигове, Всеволодъ Переяславли, Игорь Володимери, Вячеславъ Смолиньске»[703].

Поэтому издатели «Повести временных лет» посчитали, что летописец пропустил слова «а Игорю Володимерь», и добавили их, выделив курсивом, в текст памятника: «Се же поручаю в собе место столъ старейшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ; сего послушайте, яко же послушаите мене, да той вы будетъ в мене место; а Святославу даю Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Володимерь, а Вячеславу Смолинескъ»[704].

При этом публикаторы памятника были далеко не первыми, кто добавил эту фразу в текст летописи. Данное несоответствие подметили уже летописцы XV в., в частности составитель Комиссионного списка Новгородской Первой летописи. В рассказе о предсмертных распоряжениях Ярослава он также дописал слова «а Игореви Володимиръ», приведя текст «ряда» Ярослава Мудрого в полное соответствие с тем порядком, в каком его сыновья сели на свои уделы[705].

Но, исправив ошибку в одном месте, новгородский летописец не заметил ее еще в двух местах. Под 989 г., рассказывая о потомках Владимира Святого, он сообщает: «И преставися Ярославъ, и осташася 3 сынове его: вятшии Изяслав, а среднии Святославъ, меншии Всеволод. И разделиша землю: и взя болшии Изяславъ Кыевъ и Новъгород и иныи городы многы киевьскыя во пределехъ; а Святославъ Черниговъ и всю страну въсточную и до Мурома; а Всеволод Переяславль, Ростовъ, Суздаль, Белоозеро, Поволжье»[706]. Тот же текст читаем в статьях, предшествующих Комиссионному списку[707]. Укажем также на то, что в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях сразу после известия о кончине Ярослава и его похоронах обнаруживается сообщение о разделе Смоленска между его сыновьями Изяславом, Святославом и Всеволодом: «И по семъ разделиша Смоленескъ на три части»[708].

В данном случае нельзя все свести к описке летописца, и поэтому встает вопрос: между сколькими сыновьями: тремя, четырьмя или пятью — разделил свои владения Ярослав Мудрый? Поскольку в упомянутых выше летописных известиях содержится разный набор владений, необходимо выяснить: каков же был их реальный раздел?

Это попытались сделать исследователи относительно раздела Смоленска. Согласно «Повести временных лет», два младших сына Ярослава скончались вскоре после отца: Вячеслав в 1057 г., а Игорь — в 1060 г.[709] Оба они последовательно сидели в Смоленске. Соответственно, данный раздел мог произойти только в 1060 г., когда после смерти Игоря три оставшихся сына Ярослава разделили это выморочное владение между собой. Отсюда вполне логичным выглядит предположение, что новгородский летописец XV в., сообщая о владениях сыновей Ярослава, под 989 г. и в статьях, предшествующих Комиссионному списку, описывает их распределение «задним числом», уже после смерти Вячеслава и Игоря.

Но с подобным предположением согласиться нельзя. Новгородское летописание под 1054 г. говорит о разделе владений Ярослава, из которых Смоленск приходится на долю Вячеслава, затем о похоронах Ярослава, сразу после которых сообщается о разделе Смоленска на три части. Под 1055 г. сказано о вокняжении в Смоленске Вячеслава, под 1056 г. о его кончине и передаче Смоленска Игорю. Наконец, под 1060 г. помещено известие о смерти Игоря[710]. Как видим, известие о разделе Смоленска не вписывается в логику изложения и выглядит попавшим случайно в это место летописи.

Данные факты заставляют поднять вопрос о датировке завещания Ярослава Мудрого. И хотя между исследователями дискутируется, был ли данный документ оформлен в письменном виде или же воля князя была изложена им устно, все они единодушно датируют завещание вслед за летописцем 1054 г., годом его кончины.

Между тем на Руси существовала традиция заблаговременного составления завещаний князей. К сожалению, в нашем распоряжении сохранился лишь единственный комплекс подобных документов — завещания князей московского княжеского дома, поскольку духовные грамоты других русских княжеских домов не уцелели. Несмотря на то, что эти источники дошли до нас от XIV–XVI вв., времени, довольно далекого от эпохи Ярослава Мудрого, все же их можно привлечь к исследованию, поскольку традиция и правила составления княжеских завещаний были чрезвычайно устойчивыми.

По этим материалам видно, что княжеские духовные грамоты, как правило, писались за несколько лет до кончины князя. Поскольку подобные документы затрагивали обширный комплекс имущественных отношений, связанных с судьбами значительного числа людей, они не переписывались с завидной регулярностью, как это бывает иногда у некоторых современных людей. Новые варианты завещаний составлялись в исключительных случаях: смерти прежнего наследника, существенного изменения состава наследственных владений и т. п.

Тем самым, предположив, что завещание Ярослава было составлено задолго до его смерти, можно попытаться уточнить его дату, исходя из того, что разница в числе наследников объясняется тем, что завещание писалось после рождения старших сыновей, но до появления на свет младших.

Поскольку в завещании среди прочих владений назван Чернигов, ранее принадлежавший брату Ярослава — Мстиславу Владимировичу, скончавшемуся в 1036 г., данный документ мог быть составлен не ранее этого года. Об этом же говорит и тот факт, что в завещании Ярослава (судя по изложению Лаврентьевской и Ипатьевской летописей) в числе его владений не упоминается Новгород, равно как и княжеский первенец Владимир, посаженный в том же 1036 г. отцом в этом городе[711].

Сыновья Ярослава Изяслав (в крещении Дмитрий), Святослав (в крещении Николай, Всеволод (в крещении Андрей) родились соответственно в 1024, 1027 и 1030 гг.[712] Следующий сын киевского князя Вячеслав (в крещении Меркурий), судя по «Повести временных лет», родился также в 1036 г.[713] Но в завещание своего отца он не попал. Тем самым можно говорить о том, что «ряд Ярослава» был составлен после перехода к нему Чернигова, последовавшего после смерти Мстислава Тмутараканского, но до рождения его сына Вячеслава.

Вероятно, практически сразу после того как было составлено завещание, к Ярославу Мудрому отошел Смоленск. Это случилось после смерти его прежнего владельца. Им, согласно, Никоновской летописи, являлся сын Владимира Святославича и, соответственно брат Ярослава, князь Станислав Владимирович[714]. Известия о нем крайне скудны. В. Н. Татищев называл его сыном Владимира от чешской княжны. Полагают, что он скончался в 1036 г. Это убеждение основано на замечании Н. М. Карамзина, что после смерти Мстислава в 1036 г. «о детях Владимировых, Всеволоде, Станиславе, Позвизде летописец не упоминает более».

Но сразу после кончины Станислава Ярослав Мудрый предпочел, видимо, не переписывать свое завещание, а составить к нему «приписную грамоту». Подобная традиция дожила вплоть до ХV в., когда Василий Темный составил приписную грамоту к своему завещанию[715]. Видимо, аналогично действовал и Ярослав Мудрый. В «приписной грамоте» к своему завещанию он распорядился о разделе Смоленска между тремя старшими сыновьями. Указание на ее существование видим в упоминании раздела Смоленска Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописями.

Традиция составления княжеских завещаний на Руси знает примеры, когда князьям приходилось составлять свои завещания по несколько раз, переписывая их в зависимости от складывавшейся обстановки. Так, от Ивана Калиты дошло две духовные грамоты, а от Василия I — три[716]. Не был исключением из этого правила и Ярослав Мудрый. Если новгородский летописец знает у него трех наследников, то Лаврентьевская и Ипатьевская летописи говорят уже о четырех.

Очевидно, это объясняется тем, что через несколько лет после составления первого завещания Ярослав написал второе, где помимо трех старших сыновей назвал наследником и родившегося к тому времени Вячеслава, которому предназначался Смоленск. Что же стало поводом для составления Ярославом нового завещания? Судя по всему, это мог быть военный поход или опасная поездка, откуда можно было не вернуться. Традиция требовала от князей составления распоряжений на случай печального исхода. Неудивительно, что обе свои духовные грамоты Иван Калита составил перед поездками в Орду[717]. Для Ярослава таким толчком могли стать известные по летописи походы на Литву или мазовшан, соответственно в 1040 и 1041 гг.[718]

В новом завещании Ярослава Мудрого не было упоминания самого младшего сына Игоря. К сожалению, о его рождении летописи молчат, хотя В. Н. Татищев датирует это событие 1036 г. Отсутствие упоминания Игоря в пересказе завещания Ярослава, содержащемся в Лаврентьевской и Ипатьевской летописи, позволяет говорить, что новый вариант «ряда Ярослава» был составлен до его рождения. И хотя самый младший сын Ярослава не значился в его завещании, после смерти отца старшие братья выделили ему долю наследства. Это нашло отражение в известии 1055 г. о распределении уделов между сыновьями Ярослава.

Подобная традиция дожила до XIV в. В 1389 г. была написана духовная грамота великого князя Дмитрия Донского. Однако в ней в числе наследников не был указан младший из его сыновей — Константин, родившийся за несколько дней до смерти отца. Наделить его уделом пришлось старшему брату — великому князю Василию Дмитриевичу. В его первой духовной грамоте, датируемой 1406–1407 гг. читаем: «А брата своего и сына благословляю, князя Костянтина, даю ему въ оудел Тошню да Оустюжну, по душевнои грамоте отца нашего, великого князя»[719].

Таким образом, можно утверждать, что «ряд Ярослава» был составлен задолго до его кончины. Первый вариант был написан в 1036 г., скорее всего — сразу после того, как Ярослав стал, по словам летописи, «самовластьцемь Русьстей земли»[720]. В нем в числе наследников значились три его сына. После смерти брата Ярослава Станислава завещание киевского князя было дополнено приписной грамотой, содержавшей распоряжения о разделе Смоленска. Второй вариант завещания был составлен около 1040–1041 гг., перед одним из военных походов Ярослава. В нем имущество делилось уже между четырьмя сыновьями киевского князя. После смерти Ярослава свою долю в наследстве получил и его младший сын Игорь.

Ни Лаврентьевская, ни Ипатьевская летописи, пересказывая завещание Ярослава Мудрого, ничего не сообщают о судьбе Новгорода. Только позднейший новгородский летописец уточняет, что на долю старшего сына Изяслава помимо Киева пришелся и Новгород: «и взя болшии Изяславъ Кыевъ и Новъгород»[721].

Объясняется это тем, что в 1052 г. умер старший сын Ярослава Владимир, по давней традиции княживший в Новгороде. Вскоре после его кончины Новгородская земля, согласно родовому обычаю, была поделена между остальными сыновьями Ярослава.

Исследователями достаточно давно была отмечена тесная географическая связь пятин с новгородскими концами. Четыре пятины (Водская, Шелонская, Деревская и Обонежская) начинались прямо от городских границ соответствовавших им городских концов (Неревского, Людина, Славенского, Плотницкого), являясь непосредственным продолжением последних. Лишь один из концов — Загородский, образовавшийся, видимо, позднее, соответствовал Бежецкой пятине, территория которой начиналась в 100 верстах от Новгорода, поскольку, по всей вероятности, земли у границ города были уже распределены между другими четырьмя концами. Очевидно, именно Загородский конец вместе с Бежецкой пятиной составили жребий Игоря, младшего сына Ярослава, выделенный ему старшим братом Изяславом уже после смерти отца. Таким образом, возникновение новгородских пятин и концов следует датировать эпохой Ярослава Мудрого. Они являлись территориями, выделенными каждому из его наследников.

Как видим, и здесь сталкиваемся с явлением совместного владения, очень типичного для Древней Руси, для которой был характерен расщепленный характер княжеской власти. Новгород с окрестностями, хотя и был поделен между наследниками Ярослава Мудрого, продолжал сохранять известное единство. Окончательному разделу города между князьями препятствовало то обстоятельство, что в общей нераздельной собственности совладельцев продолжал находиться целый ряд учреждений, позволявших выполнять отдельные общие функции (оборона, сбор дани и т. п.) для всех князей более эффективно, с меньшими затратами, нежели, если бы они находились в индивидуальной собственности одного из них. В данном случае один из князей-совладельцев (в пределах Новгорода) по отношению к другим выступал в качестве великого князя. Именно этим обстоятельством объясняется уточнение позднейшего новгородского летописца, что на долю старшего сына Изяслава помимо Киева пришелся и Новгород: «и взя болшии Изяславъ Кыевъ и Новъгород»[722].

Карта 19. Раздел Руси по «ряду» Ярослава Мудрого

В этом же качестве выступал и посадник — представитель великого князя. Любопытно, что именно с эпохи Ярослава Мудрого начинают свой отсчет летописные списки посадников (если не считать легендарного Гостомысла, жившего за полтораста лет до следующего посадника Коснятина)[723].

История дальнейших переходов новгородских концов и пятин из рук в руки еще ждет своего исследователя. Здесь же отметим, что Ивану Калите, как прямому потомку в восьмом поколении сына Ярослава Мудрого Всеволода, получившего Северо-Восточную Русь, достались и новгородские владения его пращура — соответствующие новгородские конец и пятина. Остальные части города и Новгородской земли принадлежали другим князьям-совладельцам.

При этом после захвата части русских земель претензии на соответствующие части новгородских владений выдвинули и литовские князья. Именно в этом ключе следует рассматривать упоминавшееся нами посольство 1326 г. от Гедимина в Новгород, в котором участвовали князья Василий Александрович и Федор Святославич. Однако, судя по всему, эта попытка не удалась. Более серьезные последствия имели события 1331 г., связанные с поездкой на поставление в Киев новгородского архиепископа Василия, о которой говорилось выше. Новгородские послы и архиепископ Василий вынуждены были заключить с Гедимином соглашение, подробности которого приводит Никоновская летопись: «князь Гедименъ Литовский поима ихъ на миру, и въ той неволе дали слово правое сыну его Нариманту на пригороды на новогородцкиа Ладогу и Ореховъ городокъ, и Корелскую землю и половину Копорья ему и детемъ его въ вотчину и въ дедину, и тако отпустиша ихъ»[724].

Речь в данном случае идет о Водской пятине и Неревском конце Новгорода. Они продолжали контролироваться литовскими князьями даже в конце XIV в., о чем говорит упоминание «Сказанием о Мамаевом побоище» среди новгородских посадников, пришедших в 1380 г. на помощь великому князю Дмитрию Донскому, Михаила Львовича с характерным уточнением: «пан»[725].

Что касается владений князей Северо-Восточной Руси в Новгороде (в начале XIV в. сначала тверских, затем московских), то они владели Шелонской пятиной. Об этом говорят упоминания в их договорах с Новгородом Русы (ныне Старая Русса), Озвада (ныне деревня Взвад в дельте Ловати при ее впадении в Ильмень), которые располагались на территории указанной пятины. Там же упоминается о праве князей Северо-Восточной Руси посылать своих людей в Заволочье: «А за Волокъ ти слати своего мужа изъ Новагорода въ дву носаду по пошлине»[726]. Судя по «Печорским актам», речь в данном случае шла именно о Печоре.