Митрополит Петр и Иван Калита. Густынская летопись о княжении Ивана Калиты в Киеве. Обзор мнений историков по этому поводу. Свидетельство Киево-Печерского патерика. Родословная легенда Квашниных. Деление Киева на две «половины». Киевский князь Федор — совладелец Ивана Калиты.

Говоря о Москве XIV в., исследователи вслед за В. О. Ключевским обычно отмечают, что в указанный период «Москва стала церковной столицей Руси»[652]. Но выдающийся историк формально был не прав. Вплоть до середины XIV в. официальным местопребыванием митрополичьей кафедры считался Киев. И только в июле 1354 г. константинопольский патриарх Филофей распорядился созвать церковный собор, который вынес специальное определение об официальном переносе кафедры Русской митрополии из Киева, но при этом не в Москву, а во Владимир-на-Клязьме. При этом глава Русской церкви, как и ранее, должен был именоваться «митрополитом Киевским и всея Руси»[653]. Лишь с 1461 г., начиная с Феодосия (Бывальцева) они стали именоваться «митрополитами Московскими и всея Руси».

Рис. 106. Ключевский В. О.

Как бы то ни было, уже с первой четверти XIV в. предстоятели Русской церкви начинают пребывать в Москве, сначала наездами, а потом и постоянно. Историки кардинально расходятся в оценке того, каким образом это произошло. Одни утверждают, что данная перемена явилась результатом случая, когда во время одного из своих объездов Руси тогдашний митрополит Петр, будучи проездом в Москве, скончался в ночь с 20 на 21 декабря 1326 г.[654] Этим поспешил воспользоваться московский князь Иван Калита, похоронивший святителя в своем стольном городе. Их оппоненты напоминают, что каменный храм в честь Успения Богородицы, где был погребен митрополит, был заложен еще в августе 1326 г., а Петр своими руками сделал для будущей могилы гроб. Указывают также и на обширное церковное строительство в Москве, где до той поры не было ни одной каменной церкви. Помимо завершения постройки Успенского собора Иван Калита возвел в Московском Кремле в 1329 г. — каменные церкви Иоанна Лествичника (соименного московскому князю) и Поклонения вериг апостола Петра (в память митрополита Петра); в 1330 г. — собор Спаса Преображения («Спаса на Бору»); в 1333 г. — Архангельский собор, ставший родовой усыпальницей московских князей[655].

Рис. 107. Иван Калита видит себя во сне едущим перед высокой горой с тающим снегом. Клеймо иконы «Митрополит Петр с житием»

При всех разногласиях исследователи единодушны в том, что Ивана Калиту и митрополита Петра связывала тесная дружба. Об этом становится известным из жития святителя, дошедшего до нас в двух редакциях: краткой, составленной епископом Ростовским Прохором в 1327 г., и пространной, написанной митрополитом Киевским и всея Руси Киприаном в конце XIV в.[656]

Вместе с тем историки не раз задавались вопросом: что же соединяло митрополита Петра с Иваном Калитой, обычным рядовым князем, занимавшим явно третьестепенное место в княжеской иерархии (после великого князя владимирского Михаила Ярославича Тверского и своего старшего брата Юрия)? Говорили о враждебности Михаила Тверского к Петру, когда после смерти митрополита Максима тверской князь выдвинул кандидатом в его преемники игумена Геронтия. Но, прибыв в Константинополь, тот обнаружил, что митрополитом «киевским и всея Руси» был уже избран Петр. При ближайшем рассмотрении эти доводы оказываются неубедительными. Как известно, митрополит Максим скончался 16 декабря 1305 г., а Петр был поставлен на кафедру спустя два с половиной года — летом 1308 г.[657] Как видим, времени на путь из Северо-Восточной Руси до Константинополя было более чем достаточно. К тому же Петр, как глава митрополии, не мог не стремиться наладить диалог с великим князем владимирским, каковым являлся Михаил Тверской. Другие полагали Петра, на тот момент игумена Ратского Спасо-Преображенского монастыря, ставленником Юрия Львовича Галицкого, игнорируя при этом тот очевидный факт, что основное местопребывание митрополита было в Северо-Восточной Руси, а не во владениях галицкого князя.

Рис. 108. Митрополит Петр. Икона XV в.

Ответ на интересующий нас вопрос находим в Густынской летописи, памятнике летописания XVII в. Свое название она получила по одному из списков, написанному в Густынском Троицком монастыре, построенном в 1600 г. на острове Густыня в верховье реки Удоя (в бывшем Прилуцком уезде Полтавской губернии). Сам памятник хронологически делится на две части, первая из которых близка по содержанию к Ипатьевской летописи, а вторая, охватывающая события 1300–1597 г., является самостоятельной и отличается краткостью. При этом автор на полях рукописи дает комментарии и ссылки на источники. Под 1305 г. Густынская летопись помещает уникальное, более не встречающееся нигде известие: «В то лето паки начат в Киеве княжити Иоанъ Даниловичъ Калита, вънукъ Ярослава»[658]. Калита упоминается данным памятником еще один раз, под 1322 г.: «В лето 6830. 132[]. Прийде из Орды Иванъ Даниловичъ, внукъ Александровъ, упросив себе у царя Турецкого великое княжение». При этом на левом поле было сделано уточнение: «Иван Данилович, князь Московский»[659]. Отсюда становятся понятны истоки дружбы митрополита Петра и Ивана Калиты: поскольку основные владения кафедры сосредотачивались в Киеве, где княжил Иван Калита, они волей-неволей должны были иметь хорошие отношения.

Рис. 109. Густынский Троицкий монастырь

Среди историков к этим известиям сложилось двойственное отношение. Относительно сообщения 1305 г. отмечалось, что Иван Калита был не внуком упомянутого князя Ярослава Всеволодовича (1190–1246), а его правнуком (от сына Ярослава — Александра Ярославича Невского). Хотя под 1322 г. автор летописи правильно назвал Ивана Калиту внуком Александра Невского, он вновь допустил ошибки. Прежде всего, московский князь не мог получить, вернувшись из Орды, великое княжение от «турецкого царя». Поэтому издатели 1843 г. исправили слово «турецкого» на «татарского»[660]. Неверна и дата получения Иваном Калитой великого княжения. По общерусским летописям это произошло в 1328 г.[661], то есть на шесть лет позже, чем указано в Густынской летописи. Ради справедливости заметим, что автор летописи, видимо, и сам сомневался в этой датировке. Поэтому после даты по счету лет от сотворения мира — 6830 — он написал только первые три цифры по счету лет от Рождества Христова, оставив для последней четвертой пустое место.

Необходимо отметить, что Густынская летопись содержит и другие хронологические ошибки за это время. Так, под 1304 г. она сообщает: «Преставися Андрей Александрович, князь Московский», смерть митрополита Максима относит к 1307 г., митрополита Петра — к 1324 г.[662] Согласно общерусским летописям, в 1303 г. скончался не Андрей Александрович Московский, а Даниил Александрович Московский; митрополит Максим умер в декабре 1305 г.; а Петр, как уже было сказано, — в декабре 1326 г.[663] Поэтому исследователи XIX в. посчитали Густынскую летопись источником крайне ненадежным, а известие о княжении Ивана Калиты в Киеве — позднейшим вымыслом.

Очевидно, такой же характер имеют и другие подобные известия Густынской летописи относительно Киева. Под 1243 г. она сообщает: «Ярослав, князь Московский, владеет Киевомъ. В лето 6751. 1243. Ярослав Всеволодич, Московский князь, пойде во Орду ко Батию, царю Татарскому, подъдавася ему и моли его, да не пленитъ более земле христианския. Он же обещася и постави его княземъ старейшим въсей Московъской земле и над Киевом. Ярославъ же возвратися въ Москву, а над Киевом постави воеводу своего Дмитра Еконовича»[664].

Под 1249 г. помещено другое сообщение: «В лето 6757. 1249. Сартакъ Батеевичъ, царь Татарский, даде Киевъ и Рускую землю Александру Ярославичу Киевъскому, вънуку Всеволода Московъского, а брату его Андрею Володымеръ и Московскую землю»[665]. Под 1263 г. Густынская летопись извещает о смерти Александра Невского: «В лето 6771. 1263. Преставися Александеръ Ярославичъ, великий князь Московский и Киевъский, пострижеся въ схиму»[666].

С какой целью в Густынскую летопись были включены эти известия? Поскольку она является памятником 70–80-х годов XVII в., то есть составленном после Переяславской рады 1653 г., подразумевалось, что эти вставки должны были подтвердить права русских царей на Киев, как наследников потомства Всеволода Большое Гнездо.

Рис. 110. Печать Александра Невского. Прорись. После 1236

Впрочем, вскоре в этой версии выяснились неувязки. Оказалось, что известия о принадлежности Киева в середине XIII в. князьям Северо-Восточной Руси содержатся не только в Густынской летописи, но и в общерусских сводах. Так, Ипатьевская летопись под 1245 г. сообщает, что Ярослав «обдержащоу Кыевъ Ярославоу бояриномъ своимъ Еиковичемъ Дмитромъ»[667]. Лаврентьевская летопись под 1249 г. поместила известие: «Тое же зимы. Приеха Олександр и Андреи от Кановичь и приказаша Олександрови Кыевъ и всю Русьскую землю, а Андреи седе в Володимери на столе»[668]. Как видим, даже в середине XIII в. Киев продолжал признаваться формальной столицей Руси.

Основоположник украинской историографии М. С. Грушевский (1866–1934) не смог отрицать указанные известия Ипатьевской и Лаврентьевской летописей относительно владельческой принадлежности Киева после Батыева нашествия. При этом он писал: «Любопытно, что северные источники не только не упоминают о том, чтобы в Киеве сидел кто-либо из северных князей, — они не дают за все время Александра и Ярослава († 1272 г.) и за последующий период решительно никаких указаний на какую-либо зависимость Киева от них — не упоминается ни о посылке наместников, ни о каких-либо сношениях с Киевом». Отсюда он сделал вывод: «Такое упорное молчание источников, которые в общем довольно подробно излагают относящееся к северным князьям, едва ли только случайность; оно делает сомнительным самый факт зависимости Киева от северных князей».

Рис. 111. Грушевский М. С.

Но как тогда быть с показаниями Густынской летописи? Ответ на этот вопрос для М. С. Грушевского очень прост: «Что касается до упомянутых свидетельств… то их легко объяснить домыслом составителя; найдя известие о подчинении Киева Александру, он предположил, что и в последующее время Киев оставался за ним, а затем перешел к его преемнику. Впрочем, говоря о вокняжении Ярослава Ярославича, составитель свода не упоминает о Киеве: „седе по нем (Александре) на княжении Московском Ярослав Ярославич“, и только говоря о кончине, называет его „литовским и киевским“; „киевский“, может быть, такая же обмолвка, … как и ниже под 1305 г.: „паки начат в Киеве княжити Иоанъ Данилович Калита“». В итоге, по мнению М. С. Грушевского, во второй половине XIII в. Киевщина не принадлежала ни северным, ни галицко-волынским князьям и здесь вообще не было своих князей[669].

В современной российской историографии сложилась несколько иная позиция. По мнению А. А. Горского, в 40-е годы XIII в. претензии на Киев выдвигали три наиболее могущественных русских князя: Даниил Романович Галицкий, Михаил Всеволодович Черниговский и Ярослав Всеволодович Владимирский. По источникам известно, что во время осады Киева Батыем городом управлял тысяцкий Даниила Романовича Дмитр. В следующем году в Киеве видим Михаила Черниговского, который возвратился из Венгрии. Правда, он жил не в самом разоренном городе, а «подъ Кыевомъ во острове». В 1243 г. Батый признает старейшим из русских князей Ярослава Всеволодовича и отдает ему Киев. Но Ярослав в Киеве не сидел, предпочитая находиться в Северо-Восточной Руси, а на юге держал своего наместника, которым являлся упоминаемый в 1245 г. его боярин Дмитр Ейкович. В 1246 г. «Кыевъ и всю Русьскую землю» получил его сын Александр Невский. Дальнейшая судьба Киева крайне скудно освещена источниками. Густынская летопись называет киевским князем брата и преемника Александра Ярослава Ярославича, но, по мнению А. А. Горского, «источник этот слишком поздний, чтобы можно было с доверием отнестись к его сообщению». Как результат, исследователь вообще не рассматривает достоверности княжения в Киеве Ивана Калиты.

При этом А. А. Горский отверг доводы М. С. Грушевского о независимости Киева от северных князей на основании лишь того, что нет упоминаний об их киевских наместниках. Действительно, на этот счет известий нет, но это не значит, что наместников не было, поскольку и о наместничестве Дмитра Ейковича становится известно не из северо-восточного летописания, а из галицко-волынского, причем сообщение о нем носит попутный характер (в связи с проездом через Киев в Орду князя Даниила Романовича).

В рассматриваемое время были в Киеве и свои князья. В частности, в Северском синодике упоминается киевский князь Иоанн-Владимир Иоаннович, а белорусско-литовские летописи содержат рассказ о княжении в Киеве князя Станислава в начале 20-х годов XIV в. и захвате города великим литовским князем Гедимином. Его, правда, А. А. Горский признал недостоверным из-за позднего происхождения и явных анахронизмов[670].

Между тем в нашем распоряжении имеется еще один источник, подтверждающий, что Иван Калита в начале XIV в. действительно владел Киевом. Речь идет о Киево-Печерском патерике.

Слово «патерик» буквально с греческого (от patria — отечество) означает «отечник», то есть книга отцов или об отцах. Так издавна назывались назидательные сказания о жизни и подвигах духовных отцов, подвизавшихся в пустынях или иноческих обителях различных стран христианского православного мира. Литература патериков возникла в IV–V вв. и достаточно быстро явилась основой жанра, ставшего чрезвычайно популярным в византийской литературе и христианской книжности. В славянской письменности патерики появились на самых ранних этапах ее развития и пользовались исключительной популярностью, дойдя до нас в большом числе рукописей, и вошли в извлечениях в славянский Пролог. По образцу переводных патериков на Руси создавались и оригинальные произведения этого жанра, одним из которых явился Киево-Печерский патерик с рассказами из жизни монахов Киево-Печерского монастыря. Началом для него послужили два послания, написанные в XIII в. Первое принадлежит бывшему киево-печерскому монаху Симону, ставшему впоследствии епископом Владимирским и Суздальским (умер в 1226 г.), и было адресовано его ученику, киево-печерскому монаху Поликарпу. Цель послания — научить Поликарпа христианскому смирению путем повествований о чудной жизни подвижников, прославивших Киево-Печерскую обитель. Второе было написано киево-печерским монахом Поликарпом к киево-печерскому архимандриту Акиндину и также состоит из рассказов об иноках обители. Позднее к этим посланиям были присоединены сказания о начале Киево-Печерского монастыря, об украшении обители, первых подвижниках и другие статьи.

Рис. 112. Киево-Печерский патерик. Список 1406 г.

Впоследствии текст патерика неоднократно редактировался и видоизменялся, сохранившись во множестве списков и нескольких редакциях. Подобное обилие списков объясняется тем, что патерик регулярно читался при богослужении, от постоянного использования его экземпляры ветшали, и их приходилось переписывать вновь. Это же обстоятельство привело к тому, что древнейшие списки патерика дошли до нас лишь от конца XV — начала XVI в. Исследователи неоднократно обращались к истории создания данного памятника. В литературе сложилось мнение, что древнейшей редакцией памятника является так называемая Основная редакция.

Рис. 113. Яворский Ю. А.

В 1979 г. Л. А. Ольшевской в собрании рукописей Публичной библиотеки в Ленинграде был обнаружен список Основной редакции патерика. Он был приобретен в Киеве в июне 1905 г. литературоведом, профессором Киевского университета Ю. А. Яворским (1873–1937), а в 1917 г. от него поступил в библиотеку[671]. Тогда же известным палеографом Х. М. Лопаревым (1862–1918) на основании анализа водяных знаков он был датирован концом XV — началом XVI в.

Рис. 114. Лопарев Х. М.

При этом на л. 1–13 по нижнему полю рукописи читается: «В лето 6825 [1317] || си || патериць || при || великомь || князе || списано || быста || книга || Иване || Даниловиче || и митрополите || Петре || Киевскиехъ»[672]. Это дало основание Л. А. Ольшевской считать данный список копией с более ранней рукописи, созданной в 1317 г. «в Киеве при князе Иване Даниловиче и митрополите Петре, о чем свидетельствует запись полууставом на нижних полях л. 1–13»[673]. По мнению исследовательницы, данный список наиболее близок к протографу Киево-Печерского патерика.

Первая реакция исследователей на данное открытие была скептической. По мнению Е. Л. Конявской, «такое предположение выглядит сомнительным по целому ряду оснований. 1) Почерк, которым выполнена запись, отличается от почерка рукописи и является поздним. 2) Выходные записи не пишут по нижнему полю. 3) Сам текст далеко не безупречен: он содержит мало приемлемую инверсию и неправильную глагольную форму, которая фиксируется только в XVII в. 4) По содержанию записи в 1317 г. Иван Данилович не был великим князем и не княжил в Киеве, поскольку в Троицкой летописи, по свидетельству М. Н. Карамзина, под тем же 1317 г. содержалось известие о посылке его Юрием Даниловичем в Новгород для получения новгородской помощи в борьбе против Михаила Ярославича»[674].

Однако в данном случае мы имеем дело не с выходной записью книги, завершавшей труд переписчика (самый известный пример — в Лаврентьевской летописи[675]), а книжной маргиналией — заметкой на полях рукописи. Учитывая особенности бытования патериков, ее целью являлась необходимость указать источник, с которого был переписан данный текст. При этом, разумеется, запись должна была быть сделана позже написания основного текста рукописи другим почерком.

В отличие от Е. Л. Конявской, львовский исследователь Я. Б. Кныш счел данную маргиналию соответствующей действительности и признал, что в 1317 г. в Киеве княжил некий Иван Данилович. Но, идя в общем русле украинской историографии, он отказался признать в нем московского князя Ивана Калиту.

Как уже говорилось выше, Густынская летопись упоминает Калиту дважды: в 1305 г., где он ошибочно назван внуком Ярослава Всеволодовича, хотя приходился ему правнуком, а во второй, под 1322 г. уже правильно назван внуком Александра Невского. При этом историк обратил внимание на различия в написании его имени: «Иоанъ» (1305) и «Иванъ» (1322). На основании этого он посчитал, что первоначально в тексте Густынской летописи содержалось только известие 1322 г. о «Иване Даниловиче, внуке Александровом». Пытаясь отождествить данного князя, составитель Густынской летописи ошибочно соотнес его с московским князем Иваном Даниловичем Калитой. Что касается известия 1305 г., то его Я. Б. Кныш полагал позднейшей вставкой в текст Густынской летописи.

Размышляя, кем мог быть Иван Данилович, украинский исследователь выстроил следующую генеалогию: у Даниила Галицкого (ум. 1264) был сын Мстислав Данилович (ум. после 1292 г.), у которого имелся единственный сын Даниил Мстиславич, упоминаемый как участник похода 1280 г. в Польшу. В свою очередь у последнего мог быть сын Иван Данилович, сведений о котором нет ни в одном источнике, но которого, видимо, и упоминает Густынская летопись под 1322 г.

Правда, исследователю мешал тот факт, что Даниил Мстиславич скончался еще при жизни отца, и в связи с этим после смерти Мстислава Даниловича Волынь как выморочное владение отошла к брату последнего Льву Даниловичу. Это явное противоречие Я. Б. Кныш пытался объяснить тем, что Иван Данилович на момент смерти деда был еще несовершеннолетним[676]. При этом факт, что Густынская летопись под 1322 г. прямо называет Ивана Даниловича внуком Александра, а следовательно, он никак не мог быть внуком Мстислава, украинский исследователь просто проигнорировал. Комментарии в данном случае излишни.

Окончательно решить вопрос, княжил ли в Киеве Иван Калита, помогает привлечение родословных материалов. К летописной статье 1332 г. IV Новгородской летописи Список Дубровского добавляет любопытные подробности о выезде в Москву родоначальника Квашниных: «Того же лета. По званию великого князя Ивана Даниловича прииде к нему некто отъ киевскихъ благоплеменитыхъ велможъ служити Родионъ Нестеровичь, а с нимъ сынъ его Иванъ, и с нимъ же княжата и дети боярские и двора его до тысячи и до семисотъ. Князь же велики приятъ его с радостию, и дасть ему на Москве боярство, и устави ему надо всми болшинство, и дасть ему въ вотьчину полъ Волока Ламского, а другая бысть половина Новгородская. По лете же единомъ Родионъ Нестеровичь посадника новгородского Микулу сосла и приведе весь к великому князю. На приездъ на Москве князь великии дасть ему село во область, кругъ реки Восходни на пятинатцати верстахъ. В те поры же бысть на Москве бояринъ некто Онкифъ Гавриловичь, и не восхоте быти подъ Родиономъ в меншихъ и отбеже во Тверь, и с нимъ дети его и внуцы его…»[677].

Далее следует рассказ о бое с Акинфом под Переславлем-Залесским с важными подробностями, отсутствующими в летописях: «Того же лета. Подведе рать многу Онкифъ на великого князя Ивана Даниловича подъ Переяславль и осади великого князя во граде Переяславле, бе бо тогда князь велики со княгинею во граде Переяславле, а граду малу сущю и не тверду. Онкифъ же стоя тогда ратью под градомъ 3 дни; нелзе бяше собрати воиско великому князю Ивану, понеже вести из града некуды послати: тверичи облегоша градъ. Въ 4 же день приспе тогда Родионъ Нестеровичь с воискомъ своимъ и посла к великому князю отъ своихъ домочадецъ верныхъ ему сущу Свербея глаголемаго и втораго Сарачю, и идоша нощию в градъ Переяславль сквозе полки тверския и сказаша великому князю, яко Родионъ приспе на помощь и ста отъ града за 5 верстъ, а с нимъ его дворъ, а иного воиска мало присовокупишася, понеже вскоре не бе собратися. Князь же велики, слышавъ, радъ бысть и тое же нощи отосла к Родиону единого Сарачю, а Свербея у себе остави, и повеле Родиону заутро, ополчася, прити ззади на тверичь, а самъ же заутра высла весь свои дворъ, кои с нимъ обретошася во граде. И поидоша противу себе, и ступиша обои, а Родионъ тогда приспе ззади на тверичи. И бысть тогда под градомъ сеча зла, яко никогда тако бысть. И поможе Богъ великому князю Ивану, и побьены быша тверичи въ конецъ, яко ни единъ отъ нихъ остася; а смого Окинфа Родионъ рукама своима уби, и главу его отсекъ привезе, взоткнувъ на копие, к великому князю и рекъ: „се, господине, твоего изменника, а моего местника глава“. Князь же великии боярина своего многими дары отдаривъ его и почтив, и рече, яко „подобаетъ ти и всегда у меня началникомъ бытии, яко толико дръзновение и подвигъ по мне показа, яко никто отъ моихъ воинъ“»[678].

Родословная легенда Квашниных о выезде в Москву их родоначальника с дружиной в 1700 человек достаточно подробно разобрана А. А. Горским и по его оценке может быть признана в основе достоверной[679]. Определенные сомнения вызывает лишь дата: Родион Нестерович Рябец не мог выехать в Москву в 1332 г., поскольку упоминаемый в родословной легенде Квашниных боярин Акинф погиб под Переславлем-Залесским еще в 1305 г.[680] Данный летописный рассказ восходит к родословной легенде Квашниных, согласно которой их родоначальник возглавлял московскую рать в битве под Переяславлем и лично убил Акинфа. Это означает, что в 1305 г. он уже находился на московской службе.

Рис. 115. Бой с Акинфом под Переславлем-Залесским. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Выше говорилось, что Густынская летопись создавалась в 70–80-е годы XVII в. Особенность данного памятника состоит в том, что по сути он является переходным этапом между летописью и трудом историка. В Густынской летописи встречаются ссылки на «иные русские летописцы», «наши летописцы», «польских летописцев», «угорских летописцев», Печерский патерик, русский Пролог, работы польских историков XV–XVI вв., печатные книги о России С. Герберштейна, А. Гваньини и других авторов. В этой связи для нас важно то, что в 1682 г. при царе Федоре Алексеевиче состоялось соборное определение об отмене местничества, а для памяти потомства знатные роды должны были быть внесены в родословные книги. Судя по всему, автор Густынской летописи интересовался подаваемыми в это время в Разряд родословными росписями, включая и роспись Квашниных. Сопоставив упоминаемого в ней Акинфа с тверским боярином, погибшим, согласно общерусским летописям, в 1305 г. под Переславлем-Залесским, он пришел к выводу, что уже в это время киевский боярин Родион Нестерович служил Ивану Калите. Автор Густынской летописи был знаком и с Киево-Печерским патериком (о чем в ней имеется прямая отсылка). Сопоставив родословие Квашниных с пометой на рукописи патерика, что он был списан с другого экземпляра при великом князе Иване Даниловиче и митрополите Петре, он пришел к выводу, что именно в 1305 г. в Киеве начал княжить Иван Калита.

Ранние редакции родословных книг, составленные в 40-х годах XVI в., родоначальником Квашниных именуют не Родиона Нестеровича, а его отца Нестера Рябца, пришедшего из Литвы к Ивану Калите[681]. Между тем Ипатьевская летопись под 1282 г. сообщает, что галицкий князь Лев Данилович послал на польского князя Болеслава «воеводы… Тюима, и Василка Белжянина, и Рябця»[682]. Крайне маловероятно, чтобы одновременно в Южной Руси были два боярина с одинаковым прозвищем (ни ранее, ни позже аналогий ему не встречается). Отождествление Рябца — боярина Льва Даниловича Галицкого — с Нестером Рябцом, выехавшим к Ивану Калите, ставит вопрос, каким образом он оказался на службе у последнего.

Известно, что в Средневековье служебные отношения бояр и князей носили исключительно личный характер. Нередко переходы бояр к другим князьям были связаны с кончиной прежнего сюзерена. К сожалению, у нас нет летописного известия о смерти Льва Даниловича. Исследователи, исходя из косвенных данных, датируют ее концом 1299, 1300 или (самое позднее) 1301 г. Возможно, Рябец не желал почему-либо служить его сыну, Юрию Львовичу, и перешел к московскому князю[683].

Но каким образом Иван Калита стал княжить в Киеве? Мы видели, что кроме Москвы система совместного (или «сместного») владения князьями — потомками Рюрика была достаточно характерна для Руси. В данном случае не составлял исключения и Киев.

Подобно тому, как Москва делилась в XIV–XV вв. на «трети», Киев был разделен на две «половины». Можно ли выяснить хотя бы примерные их границы? Определенные «зацепки» дает летописный рассказ об убийстве Аскольда и Дира, согласно которому, первого «несоша на гору и погребоша и на горе, еже ся ныне зоветь Угорьское, кде ныне Олъминъ дворъ; на той могиле поставилъ Олъма церковь святаго Николу; а Дирова могила за святою Ориною»[684].

Киевские дворы как своего рода топографические указатели неоднократно упоминаются в «Повести временных лет». Кем был Ольма, строитель Никольской церкви, неизвестно. Большинство исследователей считают его современником летописца Нестора, боярином, который был хорошо известен киевлянам в начале XII в. Полагают, что двор располагался в Окольном городе Киева, в Угорском — киевском урочище на высоком правом берегу Днепра, в 2 км южнее Старокиевской горы. На этом основании некоторые отождествляют Ольму с Альмошем, полулегендарным вождем венгерских племен, проходивших в конце X в. мимо Киева. Впрочем, третьи утверждают, что никакого Ольмы не было, а в летопись вкралась описка: речь должна идти о дворе княгини Ольги, которая, по одной из версий, была здесь первоначально похоронена. В середине XII в. «под Угорским» существовал княжеский двор Изяслава Мстиславича. Местоположение Дировой могилы указывает церковь св. Ирины. Она была заложена при Ярославе Мудром в 1037 г.[685] в честь небесной покровительницы его жены Ингигерд, в крещении Ирины. Храм находился в пределах так называемого Ярославова города, между Золотыми воротами и Софийским собором. В литературе ранее уже обращалось внимание на разницу в захоронениях Аскольда и Дира. Правда, данный факт предпочитали интерпретировать как указание на разновременность их правления. Между тем Начальная летопись четко фиксирует одновременность гибели Аскольда и Дира, что дает нам возможность предположить, что деление Киева на «половины» восходит к IX в.

Рис. 116. Аскольд и Дир отпрашиваются у Рюрика для похода на Киев. Миниатюра Радзивилловской летописи XV в.

Карта 16. «Половины» Киева

Так же как и в Москве, один из киевских князей-совладельцев по отношению к другим (в пределах Киева) выступал в качестве великого князя. Именно этим обстоятельством и объясняется запись в книжной маргиналии на страницах Киево-Печерского патерика о «великом князе Иване Даниловиче». В данном случае Иван Калита являлся главным по отношению к другим князьям-совладельцам Киева.

Тот факт, что в совместной собственности князей находилась и ближайшая округа столицы, дает возможность уточнить число совладельцев Киева. Киевская земля делилась на семь частей. Помимо частей, приходившихся на долю Ярославичей, сыновей Ярослава Мудрого, здесь имелись владения Изяславичей — потомков Изяслава Владимировича, владевших Полоцкой землей. Все эти князья происходили от Владимира Святого и поэтому неудивительно, что летописец XII в. именовал эти земли вокруг Киева Русью (в узком смысле). Выяснить приблизительные границы частей, на которые делилась Киевская земля, позволяет тот факт, что на рубеже XI–XII вв. в ее пределах начинают упоминаться княжеские стольные города. В некоторых случаях имеется возможность даже определить их владельческую принадлежность. Так, Белгород Киевский на правом берегу реки Ирпень (ныне село Белгородка) пришелся в конце XI в. на долю смоленского князя Рюрика Ростиславича и стал резиденцией последнего. Также центрами особых княжений в этот период становятся Вышгород, в 20 км к северу от Киева (ныне одноименное село на правом берегу Днепра), Канев (ныне город в Черкасской области) и др.

Но как позднейшие князья, которых, судя по стольным городам в Киевской земле, было явно больше двух, управляли киевскими «половинами»? Судя по тому, что в аналогичном случае в XV в. московские князья-совладельцы управляли частями города по годам, чередуясь между собой, аналогичным способом поступали и совладельцы Киева.

Карта 17. «Стольные» города Киевской земли

С середины XII в. Киев начинает терять свое значение, а центр политической и экономической жизни вслед за массой переселенцев перемещается из Южной в Северо-Восточную Русь. И если еще Юрий Долгорукий, следуя старинному обычаю, пытался закрепиться в столице Древней Руси, то уже его сын Андрей Боголюбский этого не делает, посылая в Киев в качестве наместников своих младших родичей. Данная традиция успешно пережила Батыево нашествие и именно в этом качестве номинального владельца части Киева оказался в начале XIV в. Иван Калита. Вряд ли он когда-либо был в бывшей столице Древней Руси. Очевидно, все функции по управлению городом он передал своему наместнику в лице родоначальника Квашниных — боярина Нестера Рябца.

Судя по тому, что Иван Калита назван Киево-Печерским патериком «великим князем», его наместник управлял половиной города. Другим совладельцем Киева был упоминаемый летописью под 1331 г. киевский князь Федор, в котором вслед за Н. П. Дашкевичем видим князя Федора Святославича (о нем шла речь в главе о Можайске).

Дату окончательного выезда Квашниных — 6840 (1332) г. — из их родословного предания позволяет подтвердить летописный рассказ о событиях 1331 г. в Киеве. Сообщается, что находившийся в этот момент на Волыни митрополит Феогност поставил новгородским архиепископом Василия. Одновременно к Феогносту явились послы из Пскова, просившие поставить им епископом Арсения, кандидатуру которого поддерживал великий литовский князь Гедимин. Но это нарушало бы единство Новгородской епархии, и Феогност отказался. После того, как Арсений потерпел неудачу, разгневанный Гедимин «велел поимати» Василия. По словам летописей, митрополит Феогност предупредил Василия и его спутников о том, что Гедимин отправил за ними в погоню отряд воинов. Новгородцам удалось избежать встречи с погоней, но под Черниговом их настигли «Феодор князь Кыевъский со баскакы в 50 человек разбоем», взяли с них «окуп», а «Ратьслава, протодьякона митрополича, изымав в Кыев повели»[686].

Воскресенская летопись точно датирует основные этапы поездки Василия на Волынь: на страстной неделе в Новгород прибыли послы от митрополита Феогноста с приглашением Василию ставится «на владычество», 24 июня он покинул Новгород, поставление архиепископом состоялось во Владимире Волынском 25 августа, после чего Василий пошел на Киев 1 сентября и пришел в Торжок 3 ноября 1331 г.[687] Поскольку в Воскресенской летописи использовался мартовский стиль (год начинался с марта), она поместила данный рассказ под 6839 г. Никоновская летопись употребляет сентябрьский стиль. Поэтому поставление Василия она отнесла к 6839 г., а последующие события — к 6840 г.

Очевидно, именно из-за этих событий в 1331 г. сын киевского наместника Калиты — Нестера Рябца — Родион Нестерович счел за благо окончательно покинуть Киев и переселиться в Северо-Восточную Русь. Это обстоятельство позволяет объяснить противоречие в родословной легенде Квашниных, когда более ранний вариант говорит о выезде в Москву Нестера Рябца, а более поздний — его сына Родиона Нестеровича.

Нестер Рябец, перейдя на службу московскому князю, физически не покидал Киева, тогда как его сын Родион оставил город и перешел на службу в Москву. После того как он доказал свою преданность Ивану Калите в 1304 г. в бою под Переславлем, московский князь предпочел его назначить своим наместником в Киеве. Подобные службы в это время носили наследственный характер (самый известный пример, когда пост московского тысяцкого последовательно занимали на протяжении трех поколений бояре Вельяминовы). Очевидно, именно отсюда и появился в Густынской летописи 1305 г. как дата начала княжения Ивана Калиты в Киеве. Также верной в родословной легенде Квашниных оказывается и дата их окончательного выезда — 6840 (1332) г., когда вследствие событий 1331 г. Родион Нестерович вынужден был оставить Южную Русь.

Признание достоверности родословной легенды Квашниных приводит нас к выводу о справедливости известия Густынской летописи о княжении в Киеве в первой четверти XIV в. Ивана Калиты. Именно этим обстоятельством и следует объяснить тесные связи московского князя и митрополита киевского и всея Руси Петра, сохранявшего в Киеве значительное число храмов и церковного имущества.