Хорошо известно, что исторические аналогии способны вводить в заблуждение: единственное, чему мы учимся из истории, – это крепнущая уверенность в том, что люди никогда не извлекают из истории полезных уроков. Впрочем, порой аналогии все-таки приносят пользу. К 1890 году Германия обогнала Великобританию по индустриальным инновациям, тем самым покорив мировые рынки, накопив капитал и финансируя все больше и больше новых изобретений для того, чтобы обгонять Великобританию в остальных секторах экономики. В те времена сталелитейная промышленность имела важнейшее значение, и здесь немецкое технологическое превосходство возрастало, а в лидирующей химической отрасли было и вовсе неоспоримым. Так закладывалось господство Германии в большинстве прочих форм промышленного производства, в том числе в электротехнической индустрии (первая общественная электросеть появилась в Великобритании в 1881 году, но генератор переменного тока изготовил немецкий завод «Сименс»). Британские предприниматели и управляющие были слишком плохо образованны, чтобы полноценно воспользоваться плодами науки и технологий, да и в целом именно немецкие, а не британские университеты развивали науку и технику, вводили новые формы обучения. Более того, на британских шахтах и заводах, которые нередко становились аренами ожесточенных классовых схваток, профсоюзы упорно сопротивлялись всем техническим новшествам, облегчающим условия труда (фактически едва ли не всем новинкам). Немецкие рабочие ощущали себя куда увереннее и куда охотнее принимали инновации: в Германии впервые в мире ввели пенсии по старости и по нетрудоспособности, а также страхование по болезни и несчастным случаям.

Если коротко, превосходство Германии было систематическим: централизованный «берлинский консенсус» оказался намного эффективнее знаменитого «выкарабкивающегося»[50] прагматизма, восхваляемого британцами. Обе страны являлись парламентскими демократиями при монархах, формально отправлявших власть, однако немецкие чиновники по конституции располагали изрядными полномочиями – и прибегали к тем не только для обуздания парламентской оппозиции, но и для обильного развития и внедрения инноваций. В результате появилась, в частности, государственная пенсионная система, которую позднее стали воспроизводить во всем мире; недавно объединенная Германия построила общую сеть железных дорог – сравним с хаосом, царившим на островах, где имелось целых 120 британских железнодорожных компаний, что наполнили Лондон не связанными друг с другом линиями, которые в ряде случаев параллельно вели к разным станциям в одном и том же районе. Немецкая централизация воздействовала и на промышленность, где власти покровительствовали возникновению крепких объединенных компаний, способных финансировать исследования и разработки, тогда как более мелкие британские конкуренты не могли себе этого позволить.

В итоге у британцев попросту не было реального шанса избежать относительного (по сравнению с Германией) упадка. Немецкое превосходство буквально во всем виделось лишь вопросом времени, а в науке (по сути, в каждой отрасли) состязание уже завершилось: к 1900 году в британских университетах было невозможно изучать самые разные предметы, от химии до греческой поэзии, без хорошего знания немецкого языка, тогда как знание английского требовалось разве что для изучения английской словесности. В области финансов ускоренное производство капитала в более динамичной немецкой экономике превосходило и опыт, и глобальные связи лондонских торговых банкиров заодно с их системным преимуществом в виде владения фунтом стерлингов, тогдашней мировой резервной валютой. Семейство Варбургов из Гамбурга постепенно подчиняло себе Ротшильдов из Лондона, а крупнейшие британские банки очутились в тени «Дойче банка», который стал к 1914 году самым крупным в мире и справедливо считался наиболее компетентным в финансовом бизнесе (как считается и по сей день).

По реалистическому тридцатилетнему прогнозу, Германия, обладая передовой промышленностью, лучшими университетами, богатейшими банками и самым гармоничным обществом, благодаря складыванию государства всеобщего благосостояния, должна была к 1920 году обойти заметно одряхлевшую Великобританию. Но вместо этого к 1920 году Германия проиграла в войне и лежала в руинах, а на протяжении следующей четверти века ей предстояло пережить вереницу катастроф, которые никак не сочетались с блестящими и, казалось, реалистичными перспективами 1890 года. Британцы дорого заплатили за свою победу, зато смогли изменить грозившее им мрачное будущее и сохранить статус Великобритании как великой державы на многие десятилетия вперед.

Немецкая стратегическая некомпетентность, частый спутник тактического гения, была необходимой предпосылкой катастрофического национального поражения, к которому привела, разумеется, гордыня: подобно многим китайцам сегодня, многие немцы тех времен неумеренно восторгались стремительным взлетом страны.

Но именно британская реакция на возвышение Германии обеспечила окончательный исход.

В 1890 году Британия вела ожесточенную борьбу за колонии с Францией в Африке и Индокитае и сражалась с наступавшей Россией в Средней Азии; указанные страны считались, соответственно, врагами номер один и номер два. Такое положение дел мешало противодействию Германии, чья коммерческая деятельность при этом протекала под надежной защитой британского Королевского флота.

Однако немецкое правительство пришло к мысли, что возвысившаяся Германия не может впредь оставаться еще одной великой державой – она должна стать державой мировой. Следовательно, ей нужен соответствующий, пропорциональный могуществу, то есть океанский военно-морской флот вместо скромного состава для защиты собственных берегов и Балтики, чем Германия, собственно, и располагала. С 1898 года была принята череда «морских законов» для финансирования строительства линкоров, тяжелых и легких крейсеров. Поскольку немецкая экономика росла быстро, немецкий флот от нее не отставал: второй «морской закон» от июня 1890 года обеспечил удвоение финансирования императорского флота – с девятнадцати до тридцати восьми линкоров; за ним последовали другие законы того же рода, в 1906, 1908 и 1912 годах.

Для пространства стратегии характерна невозможность достижения прямолинейных результатов при прямолинейных действиях, ибо всегда есть другие игроки, которые обычно мешают достижению результата в схватке двух сторон[51]. В данном случае действия Германии по строительству океанских боевых кораблей привели не к достижению превосходства на море в мире, неизменном в прочих отношениях, а к глобальной стратегической трансформации, которая фактически обнулила немецкую военно-морскую мощь и впоследствии обернулась поражением Германии. Срочное строительство постоянно возраставшего количества все более грозных кораблей сочли слишком угрожающим – и оно вызвало соответствующую «подражательную» британскую реакцию.

Среди определенно асимметричных ответов следует выделить создание дредноутов – революционного по боевым качествам класса кораблей; первый дредноут спустили на воду в 1906 году, и немедленно стало ясно, что прежние многокалиберные линкоры устарели.

Правда, главный британский ответ на новые глобальные и морские амбиции Германии был еще более асимметричным: он произвел подлинную революцию в дипломатии, заново перекроившую стратегический контекст мировой политики. Франция являлась главным врагом Великобритании на протяжении столетий, а в последнее время противостояние обострилось из-за насыщенного соперничества при разделе колоний. Ввиду непосредственной угрозы со стороны Германии Франция при этом могла бы стать союзником Великобритании, будь устранены все колониальные противоречия. Опираясь на жесткую дисциплину, которой непременно требует большая стратегия, британцы покончили с былыми и свежими распрями и быстро заключили сразу несколько договоренностей с Францией: о доступе в Марокко, о правах на рыболовство возле Ньюфаундленда, о территориальных спорах в Западной и Центральной Африке и границах Сиама, о торговле с Мадагаскаром и о принадлежности Новых Гебридских островов (ныне Вануату).

Все это было проделано к 8 апреля 1904 года, а далее доступ Германии к Мировому океану уже определялся совместными действиями британского и французского флотов при условии сохранения Германией мира с обеими странами; в противном случае доступ возбранялся. Даже превосходящий по силе немецкий флот в Северном море мог лишь предпринять ответную блокаду Британских островов, а Франция ничуть не страдала, имея выход к Средиземному морю и Суэцкому каналу.

Достичь взаимопонимания с Российской империей было куда затруднительнее, не столько из-за колониального соперничества в Персии и Средней Азии, сколько из-за сильной внутренней оппозиции в самой Великобритании, где порицались сколько-нибудь тесные связи с неприкрыто реакционной и антисемитской царской автократией.

Но стратегия сильнее повседневной политики (как показало и достижение взаимопонимания между Мао и Никсоном в 1972 году; это лишь один из бесчисленного множества примеров), так что более осознававшая немецкую угрозу Франция преодолела былые сомнения довольно скоро и заключила с Россией союз в 1892 году. В августе 1907 года была подписана англо-русская конвенция, открывшая путь к переговорам на уровне Генеральных штабов и более тесному военному сотрудничеству.

Организованная британцами дипломатическая революция к 1907 году фактически окружила Германию, а Британская, Французская и Российская империи сделались союзниками. На Дальнем Востоке русских могли отвлечь японцы, но британцы успели предотвратить возможный германо-японский союз собственным договором с Японией от 1902 года (это был первый по-настоящему равноправный альянс между европейской и азиатской странами, предусматривавший тесное сотрудничество флотов). Наконец, британцы строго контролировали свои разногласия с США: их дипломатическая доктрина предполагала поддержание хороших отношений с американцами любой ценой.

У Германии в союзниках остались скорее слабаки: габсбургская Австро-Венгерская империя имела, безусловно, сильные стороны, в том числе крепкий флот на Адриатике, но была безнадежно ослаблена соперничающими национализмами внутри своих владений; Королевство Италия, союзник по договору, постоянно увиливало от обязанностей и не располагало сильной армией; хилую Болгарию окружали враги, а в Османской империи светские модернизаторы не справились с подавлением могучей традиционной силой ислама. Более того, любой союз с османами грозил отпадением Италии: эти страны воевали друг с другом в 1911 году. На суше Италия не была полезным союзником, зато ей не составляло труда запереть австро-венгерский флот в верхней части Адриатики и избавить британцев от сильных соперников на Средиземном море. Тем самым Италия превратилась в еще одну точку приложения сил для терпеливой британской дипломатии.

Едва все союзники заняли свои позиции на каждой из сторон, исход будущей Первой мировой войны оказался полностью предопределен.

На море британский, японский и французский флоты с их сетью угольных баз по всему миру надежно прикрыли Мировой океан, заперев немецкие корабли в домашних водах Северного моря. На суше немецкая армия одержала множество побед, но не сумела избавить Германию от морской блокады, которая означала недостаток сырья и привела в итоге к поражению вследствие постепенного экономического истощения, обернувшегося распадом немецкого общества. Прибытие на фронт свежих американских войск прервало смертельную экономическую спираль медленной гибели и привело к более быстрому военному поражению: вместо того чтобы капитулировать в 1919 или в 1920 году из-за голода, германское верховное командование нехотя согласилось на перемирие 11 ноября 1918 года, поскольку немцы больше не могли сдерживать наступление союзников.

Стоило сложиться британскому всемирному альянсу, правительство Германии, будь оно стратегически компетентным, должно было осознать тщетность строительства прекрасных боевых кораблей и безнадежную бесполезность многочисленной сухопутной армии[52].

Однако аутизм возобладал над стратегическим мышлением, отчасти потому, что немцы считали стратегическое мышление собственным достижением, ведь основоположник современной западной стратегии Карл фон Клаузевиц был немцем (а Сунь-цзы – китайцем); вот наглядное подтверждение того, сколь опасно верить этим соблазнительным текстам.

Безусловно, тактика важна, но более высокий уровень ведения войны – оперативный – доминирует над тактикой; в свою очередь, уровень стратегии театра военных действий, подчиненный географическим факторам, господствует над оперативным уровнем. 34 километров открытого моря между Великобританией и Францией и огромной глубины территории России оказалось достаточно для нейтрализации самого настойчивого агрессора в прошлом (этот фактор не утратил значения и в настоящее время).

При этом окончательный исход войны определяется только на высшем уровне большой стратегии, где все военные факторы, в свою очередь, подчинены соображениям силы и слабости союзников, промышленного и общеэкономического потенциала, подлежащего мобилизации в конкретных странах, а также политической сплоченности и качеству лидерства – в отдельных странах и в военных союзах.

Ни одна из многочисленных тактических и оперативных побед немецкой армии в 1914–1918 годах не смогла обеспечить прорыв на более высокие стратегические уровни и достичь верхнего уровня большой стратегии. Следовательно, все боевые действия были безрезультатными, как если бы сражалась худшая, а не лучшая в мире армия.

Стратегически компетентное и не склонное к аутизму правительство осознало бы, что лишь невоенные преимущества Германии действительно значимы: речь о банках, заводах и университетах, которые могли бы развиваться беспрепятственно, содействуя процветанию населения и распространяя немецкое влияние по всему миру, как было до 1914 года.

Напротив, сухопутную армию следовало использовать только для обороны, а немецкий флот и вовсе был лишним, поскольку не добился ничего стратегически, несмотря на всю свою мощь оперативного свойства, тогда как его наличие мобилизовало британцев на глобальное противодействие Германии.

Теоретически Германия могла бы легко преодолеть свое фатальное стратегическое окружение, прорвать заслон Британской, Французской и Российской империй, которые сообща представляли собой грозную силу, но союз которых держался только на страхе перед германской угрозой. Потому наилучшим немецким ответом на англо-русскую конвенцию 1907 года, которая завершила окружение Германии, был бы отказ от стремления к океанскому могуществу: Россия вполне могла бы выступить покупателем лучших немецких кораблей. Такой ход немедленно лишил бы британцев основного мотива, из-за которого они и затеяли глобальный союз против Германии. Даже антигермански настроенному Кабинету министров пришлось бы под давлением парламентской оппозиции отменить дорогостоящую политику противодействия Германии.

Что касается франко-русского альянса, его скрепляли разве что совместные опасения по поводу немецкой сухопутной армии. При сокращении численности последней до сугубо «оборонного превосходства» прогерманская партия при царском дворе взяла бы верх, пусть даже Французская Республика продолжала бы упорствовать в сохранении политически щекотливого альянса с царской автократией.

Эти меры не разоружили бы Германию, ибо и сократившаяся армия, неспособная проводить масштабные наступательные операции, способна отразить любое вторжение и отстоять территорию страны, включая восточные земли с их беспокойным и мятежным польским меньшинством (своего рода немецкий Синцьзян).

В ретроспективе очевидно, что лишь не угрожающая в военном отношении, дипломатически мирная большая стратегия наилучшим образом отвечала бы германским интересам, ускоряя мирное возвышение Германии к новым высотам культурного процветания.

Но к 1907 году (и даже намного ранее) лучшая стратегия стала попросту немыслимой для немецкой политической элиты, в том числе для профсоюзных деятелей и социал-демократов в парламенте. Слишком резкий отход от гордыни и военного величия был невообразим эмоционально после многих лет триумфального подъема. Да и политически изменить что-либо было невозможно ввиду общенационального согласия в пользу сильной армии и растущего флота.

В бюрократическом отношении Генеральный штаб сухопутных сил и высшее командование флота при поддержке солидной части общественного мнения могли бы пойти на любые меры вплоть до государственного переворота, дабы остановить потенциальную демилитаризацию. Германия была конституционной монархией, страной управляло правительство, избираемое парламентом, но пронизывавший общество культурный милитаризм (даже всемирно известные ученые гордились службой в качестве младших офицеров запаса) придавал огромный авторитет военной элите, чье оперативное искусство действительно вызывало восхищение во всем мире. (Уже намного позднее была признана ее вопиющая некомпетентность на уровне большой стратегии. Логика неизменна на любом уровне, но грамматика боя диктует решительные меры, а грамматика политики требует компромиссов.)

Впрочем, до переворота с целью остановить демилитаризацию все равно не дошло, так как главное препятствие на пути принятия правильной большой стратегии было, как обычно и случается, исключительно интеллектуального свойства.

Парадоксальная логика стратегии прямо противоречит здравому смыслу: только в стратегии меньше может быть лучше, чем больше. Проще говоря, более слабые армия и флот лучше, чем сильные, если последние преодолевают кульминационный порог системно приемлемой силы, тем самым провоцируя более чем пропорциональную реакцию противников, симметричную и асимметричную.

Если могущество восходящей великой державы продолжает возрастать, ранее дружественные соседи начинают проявлять настороженность, союзники смещаются к нейтралитету, бывшие нейтральные страны становятся противниками, а подлинные противники – старые и новые – вынужденно забывают о разногласиях и объединяются против той великой державы, которая растет слишком быстро. В мире независимых государств даже самая могучая растущая держава может быть побеждена союзом противников, которых свел вместе именно рост могущества этой державы.