Родители, не подумав, окрестили его Хильдебрандом – имя, которым лучше не называться в школе. Друзья звали его Брэнди, и это звучало плохо, хоть и смахивало на кличку пирата-контрабандиста. Но мальчики, которые его невзлюбили, называли Хильдебранда Хильдой, что очень трудно стерпеть. Напрасно он говорил, что его второе имя Джеймс. Даже будь это правдой, в такое никто бы не поверил.

Друзей у Хильдебранда было немного, потому что он был не очень хорошим мальчиком – не очень храбрым, если не считать тех случаев, когда впадал в ярость, а это плохая храбрость. Мальчишки обзывали его «трусливой размазней» и другими мерзкими кличками, а он пытался поразить их хвастливыми историями о диких кабанах, которых убил, о своих сражениях с индейцами и о том, как сплавился по Ниагаре в открытой лодке и однажды потерпел кораблекрушение в открытом море. Рассказывал Хильдебранд неплохо, и мальчики были не прочь послушать, но он хотел, чтобы его истории не только слушали, но и верили в них, а это совсем другое дело.

Только единственный друг любил все его истории и верил почти всем – его младшая сестра. Но Хильдебранд вел себя с ней просто ужасно: никогда не давал ей ни одной своей игрушки и называл не по имени – Этель, а «мелюзга», чего девочка терпеть не могла. Довольно обычное дело; без сомнения, среди ваших знакомых мальчишек тоже много таких. Но то, что потом произошло с Хильдебрандом, к счастью или к несчастью, бывает не со всеми – осмелюсь предположить, с вами такого никогда не случалось.

Все началось в тот день, когда Хильдебранд мастерил на детской площадке катапульту, а Билсон-младший подошел и сказал:

– Даже если ты ее сделаешь, что толку? Ты не сможешь попасть с трех шагов в стог сена.

– Это я не смогу? – отозвался Хильдебранд. – Вот увидишь! Прошлым летом я подстрелил ласточку, а когда у нас был дом в Тибете, я уложил ламу с одного выстрела. Ламу в двадцать пять футов длиной.

Билсон засмеялся и спросил проходившего мимо мальчика, не охотился ли тот когда-нибудь на лам, а если охотился, какого размера был его ягдташ. Мальчик сказал:

– А, все ясно. Маленькая Хильда снова бахвалится!

– Бахвальство? – переспросил Билсон. – Я называю это не бахвальством, а ложью!

– Сам ты лжец! – вскричал Хильдебранд, который до того разозлился, что у него задрожали руки и он не мог больше соединять части катапульты.

– О, иди поиграй, – устало сказал Билсон. – Иди домой к няне, Хильда, дорогая, и попроси завить тебе волосы на папильотки!

Тут ярость Хильдебранда превратилась в своеобразную храбрость, и он ударил Билсона. Тот, конечно, ударил в ответ, и началась драка. Пока они дрались, второй мальчик держал их куртки и присматривал за тем, чтобы все шло по-честному.

Хильдебранду сильно досталось, потому что Билсон был старше, крупнее и лучше умел работать кулаками. Хильдебранд пошел домой, плача от ярости и боли, поднялся в свою спальню, запер дверь на задвижку и от всей души захотел быть краснокожим индейцем и чтобы в Клэпеме не запрещалось снимать скальпы. «У Билсона волосы песочного цвета, – мрачно подумал он. – Такой скальп стал бы неплохим началом моей коллекции».

Наконец он перестал плакать и впустил сестренку. Этель тоже плакала – за дверью, с тех пор как Хильдебранд вернулся домой и прошел мимо нее по лестнице. При виде покрытого синяками лица брата Этель сказала, что ей очень его жалко и что Билсону-младшему стыдно бить того, кто меньше ростом.

– Не такой уж я маленький, – ответил Хильдебранд. – И ты же знаешь, какой я храбрый. Всего неделю назад я был вождем могучего племени мокасинов, которое вело войну против Билла Билсона, краснокожего с рожей стервятника…

Он рассказал историю до самого кровавого конца, и Этель она очень понравилась. Девочка надеялась, что выдумывать такие рассказы – не очень плохо, потому что никак не могла поверить в то, что ее брат был краснокожим вождем.

Потом Этель спустилась вниз, а Хильдебранду пришлось умываться к обеду. Когда он взглянул на мальчика в зеркале и увидел синяк под глазом, поставленный ему Билсоном-младшим, и рассеченную губу того же авторства, он сжал кулак и сказал:

– Жаль, я не могу сделать так, чтобы все мои рассказы стали правдой. Вот бы я тогда загасил гляделки старины Билсона!

– Если хочешь, можно это устроить, – сказал мальчик в зеркале, которого Хильдебранд считал своим отражением.

– Что? – переспросил Хильдебранд и, пораженный до глубины души, замер с разинутым ртом.

– Если хочешь, можно это устроить, – повторил зазеркальный мальчик. – Я исполню твое желание. Согласен?

– Я что, в сказке? – осторожно спросил Хильдебранд.

– Да, – ответил мальчик.

Хильдебранд никак не ожидал, что ему позволят участвовать в сказке, и поначалу с трудом поверил в такую удачу.

– Ты имеешь в виду: если я расскажу, что нашел вчера в саду горшок с золотом, он сейчас же окажется у меня?

– Нет, ты найдешь его только завтра. Видишь ли, эта штука работает задом наперед, как и все зазеркальные вещи. Ты, наверное, читал «Алису в Зазеркалье»? Есть всего одно условие: ты больше не сможешь видеть себя в зеркале.

– Не больно-то и хотелось, – проворчал Хильдебранд.

– И то, что ты рассказываешь самому себе, не в счет.

– Я всегда могу рассказать что-нибудь Этель, – сказал брат Этель.

– Значит, согласен? – спросил мальчик в зеркале.

– Еще бы!

– Договорились.

С этими словами зазеркальный мальчик исчез, а Хильдебранд остался смотреть в зеркало, в котором теперь отражались только умывальник, комод и часть портрета лорда Робертса на стене. Вы не представляете, как странно и неприятно смотреть в зеркало и видеть, что в нем отражается все, кроме тебя самого, хотя ты стоишь прямо перед ним. Хильдебранду показалось, что он исчез так же, как зазеркальный мальчик. Но, посмотрев на свои руки, он успокоился, ведь руки были на месте, и по-прежнему грязные. Звонок к обеду прозвенел второй раз, мальчик торопливо умылся и спустился вниз.

– Какой ты растрепанный! – сказала мама. – Ах, Хильдебранд, какое у тебя надутое лицо, дорогой! И посмотри на свой глаз! Ты опять дрался.

– Пришлось, – угрюмо ответил наш герой. – Он обзывался. Но я задал ему такую трепку! Он выглядит еще хуже, чем я. Можно мне картошки?

На следующий день Хильдебранд забыл слова, сказанные за обедом. А когда Билсон спросил, хватит ли ему одной трепки и не хочет ли он еще раз назвать его, Билсона, лжецом, Хильдебранд ответил:

– Ты можешь колотить меня и делать со мной все, что вздумается, но все равно ты такой же лжец, как и я, – и заплакал.

Билсон обозвал его школьницей и дал пощечину – ведь Билсон ничего не знал об обещании зазеркального мальчика превратить в правду все рассказы Хильдебранда.

Началась ужасная драка, а когда она закончилась, Хильдебранд едва смог доковылять до дома. Синяки болели гораздо сильнее, чем вчера. Но Билсона-младшего пришлось нести домой на носилках. Вот только на следующий день он уже оправился, а Хильдебранд – нет, поэтому столкновение мало что ему дало, кроме славы и утешительного сознания того, что Билсон и другие мальчики теперь будут опасаться звать его иначе, чем по фамилии – Пилкингс.

На следующий день Хильдебранду пришлось остаться в постели, и отец наказал его за драку, поэтому мальчик утешился тем, что рассказал Этель, как накануне он несколько часов копал твердую землю в подвале, натер кровавые мозоли, зато нашел горшок с золотом и спрятал его под кроватью.

– Дай мне посмотреть на него, Хильди, дорогой, – сказала Этель, изо всех сил стараясь в это поверить.

Но он ответил:

– Нет, посмотришь завтра.

На следующий день Хильдебранд почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы пойти в школу, но подумал, почему бы не взять несколько огарков и не заглянуть в подвал, чтобы посмотреть, не закопано ли там золото. Это казалось маловероятным, и все же Хильдебранд решил проверить – и проверил.

Ну и пришлось же ему потрудиться! Из инструментов у него была только детская лопатка, найденная на берегу моря, а когда лопатка сломалась (что случилось почти сразу), он стал копать обломком обруча от бочки и ножкой старой кровати. После обеда Хильдебранд продолжил вкалывать. Он стер руки в кровь, спину у него отчаянно ломило, голова кружилась от голода и усталости. Наконец, когда уже прозвенел звонок к чаю, Хильдебранд сунул руку глубоко в дыру, которую проделал, и нащупал что-то холодное и круглое. Он опустил свечу пониже и увидел горшок, перевязанный коричневой бумагой, какой перевязывают горшки с маринованным луком. Вытащив горшок, мальчик снял бумагу… Сосуд до краев был полон золотыми монетами.

Хильдебранд задул свечу и стал подниматься по подвальной лестнице, но на верхней ступеньке его остановила кухарка.

– Что это у вас, мастер Хильди? – спросила она. – Готова поспорить на свои туфли, что соленые огурцы.

– Нет, не огурцы, – ответил он.

– Дайте мне посмотреть.

– Оставьте меня в покое, – потребовал Хильдебранд.

– Еще чего, – фыркнула кухарка и взялась за коричневую бумагу.

Хильдебранд слышал, что сокровища полагается отдавать государству, и не доверял кухарке.

– Лучше не смотрите, – быстро сказал он. – Там не то, что вы думаете.

– А что же?

– Это… это змеи! – в отчаянии заявил Хильдебранд. – Змеи из винного погреба.

С кухаркой случилась истерика, и Хильдебранда наказали дважды: за то, что он без разрешения пропустил в школу, и за то, что напугал прислугу глупыми выдумками. Но в суматохе, вызванной воплями кухарки, ему удалось спрятать горшок с золотом в обувном шкафчике, среди старых гетр и галош, а когда порядок был восстановлен и мальчика с позором отправили спать, он захватил горшок с собой.

Хильдебранд долго лежал без сна, думая о том, что купит себе на золото: модель паровоза, гнедого пони, коллекции монет, птичьи яйца, почтовые марки, удочки, ружья, револьверы, луки со стрелами, конфеты, пирожные, орехи… Но ему ни разу не пришла в голову мысль купить Этель хотя бы на пенни ирисок, матери – серебряный наперсток, а папе – двухпенсовую сигару.

Наутро Хильдебранд вскочил спозаранку и стал шарить под кроватью в поисках горшка с золотом, но дотронулся до того, что вовсе не было горшком. Вскрикнув, он отдернул руку так быстро, будто обжегся. Нет, то, к чему он прикоснулся, было не горячим, а холодным, тонким и живым. Змея! Еще одна лежала на кровати, другая – на туалетном столике, и с полдюжины скользили по полу, с любопытством обследуя комнату.

Хильдебранд схватил свою одежду (из рубашки вывалилась змея), выскочил за дверь, оделся на лестничной площадке и ушел в школу, не позавтракав. Я рада сообщить, что он сказал горничной Саре:

– Ради бога, не входите в мою спальню – там кишмя кишат змеи!

Сара, конечно, ему не поверила; и действительно, когда она поднялась наверх, змей уже не было: они спрятались в горшок, который горничная не заметила, потому что была не из тех девушек, что каждый день подметают под кроватями.

В ту ночь Хильдебранд тайком устроился спать в кладовке на кипе газет, укрывшись тряпичным мешком и ковриком для камина.

На следующий день он спросил Сару:

– Вы заходили вчера в мою комнату?

– Конечно, – ответила та.

– Так это вы забрали змей?

– Проваливай со своими змеями! – сказала Сара.

Поняв, что она ничего не видела, мальчик очень осторожно заглянул в комнату. Змей не было. Он прокрался внутрь в надежде, что змеи снова превратились в золото. Ничего подобного! Змеи, золото и горшок просто исчезли.

Тогда он решил, что будет очень осторожен со своими желаниями.

– Вчера у меня в кармане было двадцать золотых соверенов, – сказал он Этель.

Была суббота, а на следующий день, в воскресенье, он весь день позвякивал двадцатью золотыми соверенами, которые нашел утром в кармане бриджей. Но в понедельник денег в кармане не оказалось. И Хильдебранд понял: он может сделать так, чтобы что-нибудь случилось, но не может это удержать.

Поэтому он сказал Этель, что съел семь пирожков с вареньем. Он собирался съесть их, как только получит. Но на следующий день, когда они появились, у него разболелась голова и пропал аппетит. Он мог бы отдать пирожки Этель, однако не отдал, а на следующий день они исчезли.

Хильдебранда очень расстраивало, что он обладает такой удивительной силой, но не может извлечь из нее никакой пользы. Он попытался посоветоваться с отцом, но мистер Пилкингс сказал, что у него нет времени на небылицы, и посоветовал сыну делать уроки и говорить только правду.

И все же Хильдебранд не мог заставить себя говорить правду даже после того ужасного случая, когда школьные товарищи снова начали дразниться, а он, чтобы заслужить их уважение, рассказал, как встретил в переулке у церкви медведя, сразился с ним одной рукой и был унесен с места сражения полумертвым. На следующий день ему, само собой, пришлось драться с медведем – очень бурым, очень когтистым, зубастым и свирепым, и, хотя Хильдебранд на следующий день перестал быть полумертвым, впечатления остались не из приятных.

Но даже происшествие с медведем было лучше, чем то, что случилось потом. В школе посмеялись над Хильдебрандом, который сделал очень плохой синтаксический разбор имени «Цезарь», и мальчик рассказал, как однажды перевел надпись на египетской пирамиде. После этого Хильдебранду несколько недель не было покоя, потому что он забыл сказать, сколько времени у него занял перевод. И вот, стоило ему остаться одному, как его уносило в Египет, и он оказывался перед пирамидой. Однако ему никак не удавалось найти на ней надпись, а если бы он и увидел надпись на древнеегипетском, то не смог бы ее перевести. Чтобы спастись, Хильдебранд почти весь день проводил с Этель. Но каждую ночь пирамида брала над ним верх, и только когда он вы́резал на ней фразу сломанным лезвием перочинного ножика и перевел ее на английский язык, ему разрешили отдохнуть. Надпись по-немецки гласила: «Ich bin eine Gans», и вы можете сами ее перевести. Ну, а для тех, кто не силен в немецком, могу сказать, что это означает: «Я гусь».

Отчасти история с пирамидой пошла Хильдебранду на пользу: он еще больше полюбил Этель. Проведя с ней столько времени, он начал понимать, какая она на самом деле веселая девчушка. Когда Этель заболела корью – Хильдебранд переболел ею на прошлое Рождество, поэтому ему разрешили видеться с сестрой – он очень огорчился и захотел сделать для нее что-нибудь приятное. Однажды мистер Пилкингс принес дочери немного оранжерейного винограда, который так ей понравился, что надолго его не хватило. Тогда Хильдебранд, после кошмара с пирамидой ставший очень осторожным и старавшийся говорить только правду, сказал:

– Этель, вчера тебе принесли виноград и ананасы.

Этель знала, что ничего подобного не было, но игра ей понравилась, и она спросила:

– А еще что-нибудь принесли?

– О да! Восковую куклу, фарфоровый чайный сервиз с розами, книги и игры, – сказал брат, перечислив все, что, по его мнению, могло бы понравиться сестре.

На следующий день все перечисленные вещи пришли в большом упаковочном ящике. Никто так и не узнал, кто их послал, но мистер и миссис Пилкингс считали, что это крестный отец Этель, живущий в Индии. И, как ни странно, все присланное никуда не исчезло. Лакомства съели, игрушками с наслаждением играли, книги читали. У Этель до сих пор осталась одна из кукол, хотя теперь Этель уже совсем взрослая.

Потом Хильдебранду стало жалко маму – она устала ухаживать за дочкой и выглядела такой больной и встревоженной. И он сказал Саре:

– Мама вчера была совсем здорова.

– Много ты об этом знаешь, – ответила Сара. – Твоя бедная мама превратилась в тень.

Но на следующий день мама была совершенно здорова, и так и осталась здоровой.

Потом Хильдебранду захотелось сделать что-нибудь хорошее для отца, а поскольку он слышал, как мистер Пилкингс жаловался, что его бизнес идет совсем плохо, Хильдебранд сказал Этель:

– Вчера отец заработал прорву денег.

На следующий день мистер Пилкингс пришел домой, поцеловал миссис Пилкингс в прихожей на глазах у Сары и мальчика-сапожника и сказал:

– Дорогая моя, наше будущее обеспечено!

В семье не стало больше красивой одежды и вкусной еды, поэтому Хильдебранд ничего не выиграл, загадав такое желание – если не считать радости видеть отца всегда веселым и жизнерадостным, а мать здоровой, ничуть не встревоженной. Хильдебранду подумалось, что это важнее всего.

Но, хотя теперь он стал более счастливым и милым мальчиком, он не мог удержаться и время от времени рассказывал очередную поразительную историю. Например, он сообщил сыну мясника, что в саду за домом живет аллигатор. Сын мясника не пошел в сад – ему там было нечего делать, хотя, если бы ему захотелось туда пойти, его бы это не остановило, – зато сам Хильдебранд на следующий день позабыл о своих словах, отправился в сумерках поискать потерянный мячик и чуть не угодил аллигатору в пасть.

Еще Хильдебранд рассказал, как ураганный ветер унес его на воздушном шаре, а на следующий день ему пришлось испытать все это взаправду, после чего у него несколько месяцев кружилась голова при одной только мысли о пережитом.

Но самое ужасное случилось, когда Этель поправилась и Хильдебранду разрешили вернуться в школу. Ребята почему-то обращались с ним гораздо дружелюбнее, чем раньше. Даже Билсон-младший вел себя очень вежливо и спросил, как поживает малышка.

– С ней все в порядке, – ответил Хильдебранд.

– Когда моя младшая сестра заболела корью, – сказал Билсон, – у нее потом стало плохо с глазами, она почти ничего не видела.

– О, моей сестре еще хуже, она ослепла! – выпалил Хильдебранд.

Когда на следующий день он вернулся домой, его встретила бледная плачущая мама. Доктор только что приходил, чтобы осмотреть глаза Этель – девочка ослепла.

Хильдебранд поднялся к себе в комнату.

Это он сотворил со своей младшей сестрой, которая так его любила. И она была такая веселая малышка, а он ее ослепил, просто чтобы побахвалиться перед Билсоном-младшим, а ведь все, что он говорил об Этель раньше, сбылось и не исчезло, в отличие от того, что он говорил о себе! Он чувствовал, что и слепота не исчезнет, что Этель ослепла навеки.

Он лежал ничком на кровати и плакал, и раскаивался, и от всего сердца жалел, что не был хорошим мальчиком, что смотрел в зеркало и хотел выколоть глаза Билсону-младшему, который, в конце концов, был не таким уж плохим парнем.

Наплакавшись до изнеможения, Хильдебранд встал и подошел к зеркалу, чтобы посмотреть, не покраснели ли глаза: это всегда интересно. Он совсем забыл, что теперь не отражается в зеркале. И вдруг он понял, что нужно сделать.

Он выбежал на улицу и сказал первому встречному:

– Знаете, вчера я видел мальчика из зеркала, и он меня отпустил, а Этель снова в полном порядке.

Первый встречный оказался полицейским. Констебль дал мальчику затрещину и пообещал в следующий раз арестовать его, если тот будет дерзить. Но Хильдебранд вернулся домой успокоенный и весь вечер читал Этель вслух «Книгу джунглей».

На следующее утро он подскочил к зеркалу. Как странно и удивительно было снова увидеть свое отражение после долгих недель созерцания пустого зеркала! Как странно было причесаться как следует, а не на ощупь! Но, конечно, на Хильдебранда смотрело не его отражение, а зазеркальный мальчик.

– Послушай, ты выглядишь совсем не так, как раньше, – медленно произнес Хильдебранд.

– Ты тоже, – сказал мальчик.

В тот день, несколько недель назад, зазеркальный мальчик был с опухшим, хмурым и злым лицом, с подбитым глазом и рассеченной губой, с мстительным взглядом, бормочущий сердитые слова. Теперь он был бледным, немного похудевшим, но в его глазах читалась только тревога, а губы, хоть и остались такими же некрасивыми, не складывались в злобную гримасу. А Хильдебранд походил на мальчика в зеркале, как одна булавка походила на другую.

– Послушай, – неожиданно серьезно сказал Хильдебранд, – отпусти меня, мне больше ничего не надо, спасибо. И сделай так, чтобы с моей сестрой все было в порядке.

– Хорошо, – ответил мальчик в зеркале, – я отпущу тебя на полгода. Если к тому времени ты не научишься говорить правду – что ж, сам увидишь, что тогда будет. До свидания.

Он протянул руку для рукопожатия, и Хильдебранд с готовностью протянул свою. Он забыл о зеркале, и оно разбилось вдребезги под его кулаком. И больше он никогда не видел мальчика, да и не хотел видеть.

Когда Хильдебранд спустился вниз, с глазами Этель все было в полном порядке. Доктор решил, что это его заслуга, и был рад-радешенек и горд, как король.

Хильдебранд мог выразить свою радость только тем, что дарил Этель все игрушки, какие, как он думал, ей понравятся, и обращался с ней так ласково, что она плакала от счастья.

Не прошло и полугода, как Хильдебранд стал настолько правдивым мальчиком, насколько только можно пожелать. Время от времени он допускал небольшие промахи: например, рассказал о своем спасении от бешеного быка и об интервью, которое дал газетчикам.

Его истории больше не становились правдой на следующий день, но ему приходилось видеть их во сне, что было немногим лучше. Поэтому он исправлялся, делал домашние задания и старался говорить правду, а когда фантазировал, давал людям понять, что просто играет.

Теперь Хильдебранд вырос и сперва видит свои истории во сне, а после записывает их, потому что сочиняет книги и статьи для газет. Писатель может рассказывать столько угодно историй, не боясь, что любая из них сбудется.