Сейчас я расскажу о самой кошмарной и ужасной из наших выходок. Мы не собирались делать ничего плохого – и все же сделали. Такое случается даже с самыми порядочными людьми.

История опрометчивого и рокового поступка тесно переплетена (то есть связана) с личной историей Освальда, и нельзя рассказать об одном, не рассказывая о другом. Освальду не очень хочется освещать свое участие в этом деле, но он должен поведать правду. Возможно, раскрытие ужасных фактов – именно то, что отец называет благотворной самодисциплиной.

Итак, слушайте.

В день рождения Элис и Ноэля мы отправились на пикник на реку. Раньше мы даже не подозревали, что река так близко. Позже отец сказал, что хотел бы, чтобы мы и дальше пребывали в блаженном неведении… Что бы это выражение ни означало. Однажды наступил тот мрачный час, когда мы тоже пожалели о том самом неведении, но что толку сожалеть о прошлом?

Дни рождения – замечательная штука. Дядя прислал целый ящик с игрушками, сладостями и другими вещами, похожими на видение из иного, более светлого, мира. Кроме того, Элис получила ножик, ножницы, шелковый носовой платок, книгу «Золотой век» (первоклассная книжка, если не считать мест со всякой взрослой чепухой), рабочую коробочку, обитую розовым плюшем, мешок для обуви, которым никто в здравом уме пользоваться не будет, потому что он весь расшит шерстяными цветочками, конфеты, музыкальную шкатулку, играющую «Человечек, который сломался» и еще две мелодии, две пары лайковых перчаток для посещения церкви и коробку писчей бумаги – розовой, помеченной «Элис», а также красное яйцо с надписью чернилами «Э. Бэстейбл». Всё это были дары Освальда, Доры, Дикки, дяди Альберта, Дейзи, мистера Фоулкса (нашего собственного грабителя), Ноэля, Эйч-Оу, отца и Денни. Яйцо преподнесла миссис Петтигрю в знак дружбы от доброй экономки.

Не буду рассказывать о пикнике на берегу реки, потому что самые счастливые моменты становятся скучными, когда их записываешь. Скажу только, что все было по высшему разряду. Хоть и счастливый, день прошел без происшествий. Единственное, о чем можно написать, это о том, что в затворе шлюза оказалась гадюка. Змея спала в теплом уголке, а когда ее потревожили, упала в воду.

Элиса и Дора страшно закричали. Дейзи тоже, но вопила чуть тише.

Змея плавала кругами все время, пока наша лодка стояла в шлюзе. Голова гадюки и четверть туловища торчали из воды, как у Каа в «Книге джунглей». Так мы узнали, что Киплинг – правдивый автор, не трепач. Мы старались не высовывать руки из лодки: змеиные глаза вселяют ужас в сердце самого отважного храбреца.

Когда шлюз наполнился, отец убил гадюку багром. Это ядовитая змея, и все-таки мне было ее жаль. Мы впервые увидели змею не в зоопарке, и она отлично плавала.

Как только гадюку убили, Эйч-Оу потянулся к ее трупу, а в следующий миг наш младший брат уже бултыхался за бортом лодки. Захватывающее зрелище, но недолгое. Отец быстро вытащил Эйч-Оу, которому очень не везет с водой. Ради дня рождения его почти не ругали, а только завернули во все пальто, поэтому он даже насморк не подхватил.

Славный день рождения завершился тортом-мороженым, имбирным элем, тостами за именинников и любимыми играми, в том числе английской лаптой. Этому дню суждено навсегда остаться в нашей памяти.

Я бы не стал рассказывать о пикнике, если бы не одно обстоятельство: именно с пикника все и началось. Он, как рычаг, сдвинул с места множество событий. Видите ли, теперь мы уже чувствовали себя на реке, как дома, и ходили туда при каждой возможности. Нам только велели брать с собой собак и взяли обещание не купаться без взрослых, но плескаться на мелководье разрешили. Больше я пока ничего не скажу.

Я не перечислил, что подарили на день рождения Ноэлю, потому что хочу дать пищу воображению моих юных читателей. (Лучшие авторы всегда так поступают). Если вы возьмете большой красный каталог армейских и военно-морских магазинов и просто выберете оттуда пятнадцать вещей, которые вам понравятся больше всего, по цене от двух до двадцати пяти шиллингов, вы получите отличное представление о подарках Ноэля. А еще это поможет вам принять решение, если вас перед ближайшим днем рождения спросят, что вы хотите получить.

Одним из подарков Ноэля был первоклассный крикетный мяч. Он совершенно не умеет играть в крикет, поэтому Освальд через несколько дней предложил ему за мяч выигранный на ярмарке кокосовый орех, два карандаша (новых), и совершенно новую записную книжку. Освальд считал и до сих пор считает это честным обменом. Ноэль тоже так решил и был очень доволен, пока девочки не сказали, что так нельзя, ведь Освальд получил вещь получше. И тогда юный мошенник Ноэль потребовал свой мяч обратно. Освальд, хоть и не рассердился, был тверд, как скала.

– Мы сказали, что заключили сделку, и пожали друг другу руки, – очень мягко и спокойно напомнил он.

Ноэль ответил, что ему плевать, он хочет вернуть свой крикетный мяч, и все тут. А девчонки твердили Освальду, что стыдно так поступать.

Если бы они не приставали, Освальд, возможно, и отдал бы Ноэлю его паршивый мячик, но теперь он, конечно, передумал и сказал:

– Как же, жди! А через минуту ты захочешь получить обратно кокосовый орех и все остальное.

– Нет, не захочу, – ответил Ноэль.

Позже выяснилось, что они с Эйч-Оу уже съели кокосовый орех, из-за чего ситуация стала выглядеть еще хуже. Им самим тоже стало еще хуже (из-за сожранного ореха разболелись животы); в книгах это называют поэтической справедливостью.

– Не думаю, что ты поступил честно, Освальд, – сказала Дора.

И даже Элис подхватила:

– Пусть он заберет свой мяч.

Я не хочу напрасно обвинять Элис, поэтому честно скажу: она тогда еще не знала, что кокосовый орех втайне умяли.

Этот разговор состоялся в саду, и Освальд на своей шкуре испытал, каково приходится герою, окружённому противостоящими силами, которые противостоят ему изо всех сил. Он знал, что правда на его стороне, и ему не нравилось, что его ругают из-за того, что Ноэль, сожрав кокосовый орех, хочет получить мяч обратно. Хоть Освальд и не знал тогда о судьбе кокосового ореха, он все равно чувствовал, как все к нему несправедливы.

После Ноэль сказал, что хотел предложить Освальду что-нибудь взамен кокосового ореха, но тогда он ничего подобного не предлагал, а только требовал:

– Отдай, кому говорят!

– Еще чего! – отвечал Освальд.

Тут Ноэль начал обзываться, но вместо того, чтобы обозвать брата в ответ, Освальд продолжал мило улыбаться, небрежно подбрасывая мяч и ловя с видом нарочитого безразличия.

То, что произошло потом, случилось по вине Марты. Марта – бульдожиха, очень толстая и тяжелая. Ее только что выпустили из дома, и она неуклюже прыгнула на Освальда, которого любят все бессловесные животные. (Вы же знаете, какие они проницательные). Марта выбила мяч из рук Освальда, мяч упал на траву, и Ноэль кинулся на него, как сокол на добычу. Освальд был бы достоин презрения, если бы такое стерпел, и в следующее мгновение они уже катались по траве. Очень скоро Ноэль был побежден и унижен. И поделом ему! Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать, чем всё закончится.

Потом Освальд медленно удалился с мячом, а остальные подняли побежденного и принялись утешать, но Дикки не встал ни на чью сторону.

Освальд поднялся к себе в комнату, лег на кровать и предался мрачным размышлениям о несправедливости.

Вскоре он решил незаметно посмотреть, что там поделывают остальные (незаметно – чтобы они не вообразили, будто его это волнует). Он пошел в бельевую комнату, выглянул в окно и увидел, что все играют в королей и королев, и у Ноэля большущая бумажная корона и длинный скипетр.

Освальд отвернулся, не сказав ни слова, потому что зрелище было просто тошнотворным. Вдруг его усталый взгляд упал на то, чего Освальд прежде не замечал: на квадратный люк в потолке бельевой комнаты. Без колебаний он сунул крикетный мячик в карман, взобрался на полки, отпер люк, толкнул и пролез в него. Хотя наверху было темно и пахло паутиной, Освальд бесстрашно закрыл люк и зажег спичку. Он всегда носит с собой спички, потому что он очень предусмотрительный мальчик.

Свет спички озарил чудесное таинственное место между потолком и крышей дома. Наверху маячили балки и черепица, сквозь черепицу пробивались редкие лучи. Изнанка потолка под ногами Освальда была из грубой штукатурки и балок: идти по балкам можно без опаски, но если ступить на штукатурку, нога провалится. Освальд узнал об этом позже, но в то время некий чудесный инстинкт подсказал молодому исследователю, куда надо ступать, а куда не надо.

Тут было великолепно. Он все еще очень злился на остальных и радовался, что открыл секретное место, о котором они не знали.

Он пошел по темному узкому проходу; время от времени путь преграждали поперечные балки, под которыми приходилось ползти. Наконец впереди показалась маленькая дверца, из-под нее пробивался свет. Отодвинув ржавые засовы, Освальд открыл дверь: она выходила на плоское место между двумя крутыми красными крышами. С двух сторон площадку огораживал парапет в два фута высотой, так что снизу тебя никто не мог увидеть. Чтобы спрятаться, лучше места просто не придумаешь!

Освальд провел там весь день. У него в кармане оказались томик «Рассказов Перси» и несколько яблок. Читая, он вертел в пальцах крикетный мяч, и вскоре мячик выскользнул и откатился в сторону. Освальд подумал, что подберет его потом.

Когда гонг позвал пить чай, Освальд, забыв о мяче, поспешно спустился вниз, потому что яблоки не спасают от мук голода.

На лестничной площадке его встретил Ноэль и, покраснев, сказал:

– С мой стороны было не совсем честно требовать мячик, потому что мы с Эйч-Оу съели кокосовый орех. Можешь оставить мяч себе.

– Не нужен мне твой паршивый мяч, – ответил Освальд, – просто я ненавижу несправедливость. Только сейчас мячик куда-то задевался, но когда я его найду, можешь играть с ним, сколько захочешь.

– Значит, ты не злишься?

Освальд сказал:

– Нет, – и они вместе пошли пить чай.

Так что все закончилось хорошо. К чаю были кексы с изюмом.

На следующий день нам спозаранку захотелось отправиться к реке, не знаю почему. Это называется Рок или Судьба. По дороге мы заглянули в «Розу и корону» выпить имбирного эля. Хозяйка – наша приятельница и позволяет пить эль в ее задней гостиной, а не в баре, куда девочкам лучше не соваться.

Когда мы пришли, хозяйка была ужасно занята, готовила пироги и желе, а две ее сестры сновали с огромными окороками, цыплятами, кусками холодной говядины, салатом, маринованным лососем и подносами, уставленными посудой и стаканами.

– Это угощение для состязания удильщиков, – объяснила хозяйка.

Мы спросили, что такое состязание удильщиков.

– Ну, – сказала она, нарезая огурец с точностью отлаженного механизма, – многие рыболовы приезжают сюда в определенный день и удят рыбу на одном и том же участке реки. Тот, кто поймает больше рыбы, получает приз. Они ловят рыбу в заводи у Стоунхэмского шлюза и все приходят сюда обедать. Так что дел у меня по горло и еще чуть больше.

– Не можем ли мы помочь? – спросили мы.

– О нет, спасибо. Пожалуйста, не вздумайте помогать. Я и вправду не знаю, за что хвататься. Бегите отсюда живенько, как оленята.

И мы побежали, как эти робкие, но грациозные животные.

Нужно ли говорить интеллектуальному читателю, что мы отправились прямиком к заводи у Стоунхэмского шлюза, чтобы посмотреть, как соревнуются удильщики? Ужение – это то же самое, что и рыбная ловля.

Я не собираюсь объяснять вам, что такое шлюзы. Тот, кто никогда их не видел, все равно не поймет, даже если я буду объяснять простыми словами на множестве страниц. А тот, кто видел, и так всё знает. Шлюз посложнее эвклидовой геометрии для тех, кто в этом не разбирается, но можете попросить взрослого объяснить вам, что такое шлюз, с помощью книг или дощечек. А я лучше расскажу про бьеф, это будет попроще. «Бьефом» называется кусочек реки между одним шлюзом и другим. В некоторых реках бьефы называются заводями, но правильно говорить «бьеф».

Мы пошли по буксирной тропе; ее затеняли ивы, осины, ольхи, бузина, дубы и другие деревья. По берегам росли цветы – тысячелистник, таволга, кипрей, вербенник и подмаренник. Освальд выучил названия всех этих деревьев и растений в день пикника. Остальные их уже позабыли, но не Освальд, он мальчик с так называемой «цепкой» памятью.

Рыбаки сидели здесь и там на тенистом берегу на траве и на перечисленных мною цветах. Некоторые взяли с собой собак и зонтики, другие только жен и прочих домочадцев.

Мы могли бы поговорить с ними и разузнать, как им понравилось отведенное им место, какие тут водятся виды рыбы и вкусная ли она, но нам что-то не захотелось.

Денни и раньше имел дело с рыбаками и знал, что они любят поговорить, но, хотя он общался с ними как с равными, он не задавал вопросов о том, что нас интересовало. Он спрашивал только, есть ли клёв и какая наживка, и ему вежливо отвечали.

Хорошо, что я не рыболов. На рыбалке нужно все время сидеть смирно и чаще всего не выуживается ничего, о чем стоило бы рассказать.

Дейзи и Дора остались дома. Нога у Доры почти зажила, но этой парочке, похоже, очень нравилось тихое времяпровождение. По-моему, Дора была довольна, что у нее появилась малышка, которой можно командовать: Элис не больно-то покомандуешь.

Когда мы добрались до Стоунхэмского шлюза, Денни сказал, что пойдет домой за удочкой. А мы четверо – Освальд, Элис, Дикки и Ноэль – пошли дальше по бечевнику.

Шлюз отгораживает один бьеф от другого: тот, на берегу которого сидели рыболовы, был так полон, что вода подступила к самым цветам, но бьеф ниже шлюза почти опустел.

– Видны кости бедной реки, – сказал Ноэль.

Мы и вправду их видели: камни, грязь, сухие ветки, тут и там старый котелок или жестяное ведро без дна, брошенное с какого-то баркаса.

Благодаря долгим прогулкам вдоль реки мы познакомились со многими барочниками. Барочники – это капитаны и команды больших барж, которые тянут вверх и вниз по реке медлительные лошади. Лошади идут по бечевнику, к ним привязана веревка, другой конец веревки тянется к барже, так они и тянут баржу вперед. Наши знакомые барочники, когда бывали в хорошем настроении, позволяли нам ходить по всем баржам. В оксфордских книгах юный герой в одиночку сражается с целой толпой озверелых барочников, но эти были совсем другими.

Когда видны кости реки, от нее плохо пахнет, и все-таки мы пошли вниз по течению, потому что Освальд хотел купить в деревне Фолдинг сапожного воска для птичьей сети, которую мастерил.

Сразу над Фолдингским шлюзом, там, где река узкая и прямая, мы увидели печальное и мрачное зрелище – большую баржу на илистой отмели: ей не хватило воды, чтобы удержаться на плаву. На борту никого не было, но на фальшборте сох красный фланелевый жилет, и, увидев его, мы поняли, что баржа принадлежит нашим друзьям.

– Они пошли искать человека, который открывает шлюз, чтобы наполнить бьеф, – сказала Элис. – И, наверное, не найдут – скорее всего, он ушел ужинать. Вот удивятся барочники, когда вернутся и увидят, что баржа на плову, а в бьефе полно воды! Давайте их обрадуем, давненько никто из нас не совершал доброго поступка, достойного занесения в «Книгу Золотых Дел».

Мы дали такое название журналу мерзкого «Общества Послушариков». Нельзя было вспомнить о «Книге Золотых Дел», не вспомнив об Обществе, хотя я лично старался забыть и о том, и о другом.

– Но как это сделать? – спросил Освальд. – Ты не знаешь. А если бы и знала, у нас нет ваги.

Надо сказать, что шлюзы открывают с помощью ваги. Вы толкаете и толкаете, пока ворота не подаются, чтобы пропустить воду. Это очень похоже на маленькую дверку в большой двери курятника.

– Я знаю, где вага, – сказала Элис. – Мы с Дикки были здесь вчера, когда ты…

Она собиралась сказать: «дулся», но вспомнила о хороших манерах (поздновато). Ладно, Освальд не держит на нее зла.

– …Когда ты ушел наверх. И мы видели, как смотритель открывал шлюз и водосливы. Это легко, не так ли, Дикки?

– Так же легко, как поцеловать ручку, – сказал Дикки. – Я даже знаю, где он держит другую штуку, которой открывает водосливы. Я за то, чтобы это сделать.

– Давайте, если получится, – сказал Ноэль. – И барочники благословят имена своих неизвестных благодетелей. Они сочинят о нас песню и будут петь ее зимними ночами, сидя в хижине перед очагом и передавая по кругу кружку с пивом.

Ноэль очень загорелся идеей, но вряд ли только из великодушия, просто ему хотелось посмотреть, как открывают шлюзы. Но, может быть, я неправ в своем суждении об этом мальчугане.

Мы еще немного посидели, глядя на баржу, а потом Освальд сказал, что он не прочь вернуться к шлюзу и поискать ваги. Вот видите, не Освальд предложил открыть шлюз; он даже не очень загорелся, когда Элис предложила это сделать.

Но когда мы добрались до Стоунхэмского шлюза и Дикки вытащил из кустов бузины за поваленным деревом две тяжелых ваги и набросился на затвор, Освальд почувствовал, что не по-мужски будет стоять в стороне. Поэтому он начал орудовать по очереди с Дикки.

Это была тяжелая работа, но все-таки мы открыли затвор, не уронив вагу, как делали, по слухам, более старые и глупые люди.

Вода полилась, зеленая и твердая, как будто ее отрезали ножом, а там, где она обрушилась в камеру шлюза, начала расползаться белая пена, как живое покрывало. Закончив возиться с затвором, мы перешли к водосливу – это шестеренки и цепи, – и вода полилась через камни великолепным водопадом и омыла весь бьеф.

Вид белопенных водопадов был достаточной наградой за наши тяжкие труды, даже без мысли о невыразимой признательности, которую испытают барочники, когда вернутся на свою баржу и найдут ее уже не лежащей в грязи, а качающейся на лоне освобожденной реки.

Открыв все затворы, мы некоторое время любовались красотой природы, а затем отправились домой, потому что подумали, что благородней будет не ждать благодарности за наш добрый и самоотверженный поступок… Кроме того, приближалось время обеда, и Освальду казалось, что пойдет дождь.

По дороге домой мы договорились не рассказывать остальным о том, что мы сделали, потому что это было бы равносильно хвастовству добрыми делами.

– Они и так всё узнают, когда услышат, как благодарные барочники благословляют нас и как у каждого деревенского очага рассказывают историю о Неведомых Помощниках, – сказал Ноэль. – Вот тогда пусть наш подвиг и запишут в «Книгу Золотых Дел».

Придя домой, мы увидели, что Денни и Эйч-Оу решили не возвращаться к реке и ловят рыбу во рву. Ничегошеньки они не поймали.

Освальд очень хорошо разбирается в погоде (по крайней мере, так мне говорили) и он считал, что вот-вот пойдет дождь. Он не ошибся. Дождь начался, когда мы обедали, проливной, грохочущий, первый с тех пор, как мы приехали в Дом у Рва.

Мы отправились спать, как всегда, и никакое предчувствие грядущего ужаса не омрачило нашей юной жизнерадостности. Помню, как Дикки и Освальд боролись, и Освальд победил.

Посреди ночи Освальда разбудила чья-то рука, прикоснувшаяся к лицу. Рука была мокрая и очень холодная. Освальд, конечно, стал отбиваться, но услышал хриплый глухой шепот:

– Не будь ослом! У тебя есть спички? У меня вся кровать мокрая, с потолка течет вода.

Первой мыслью Освальда было, что, открыв шлюз, мы затопили некий потайной ход, ведущий на крышу Дома у Рва, но, окончательно проснувшись, он понял, что такого не может быть: река не умеет течь снизу вверх.

У Освальда нашлись спички; как я уже говорил, он предусмотрительный мальчик. Чиркнув спичкой, он зажег свечу и вместе с Дикки (потому что разбудил его никто иной, как Дикки) увидел нечто удивительное.

Пол в нашей спальне был весь в лужах. Кровать Дикки стояла в пруду, а с потолка в дюжине разных мест обильно капала вода. На потолке красовалось большое мокрое пятно, голубое, в отличие от белого цвета еще не промокшей части, и вода капала там и здесь.

На мгновение Освальд пал духом.

– С ума сойти! – потрясенно воскликнул он и погрузился в раздумья.

– Что же нам делать? – спросил Дикки.

На некоторое время даже Освальд растерялся. Это было леденящее кровь событие, полный облом. Дядя Альберта уехал в Лондон и собирался остаться там до завтра. И все же надо было что-то предпринять. Прежде всего – разбудить остальных, ведь вода уже начала капать на их кровати, хотя они еще об этом не знали. На кровати Ноэля, как раз за его согнутыми ногами, скопилась целая лужа, один ботинок Эйч-Оу был полон воды. Освальд случайно опрокинул этот ботинок, и вода хлынула на пол.

Мы разбудили остальных – нелегкая задача, но мы не спасовали.

– Вставайте, потоп! – закричали мы. – Просыпайтесь, не то утонете в своих постелях!

Была половина третьего, если верить часам Освальда.

Остальные просыпались медленно, с очень глупым видом.

Вода с потолка лилась все быстрей.

Все мы переглянулись и побледнели.

– Не позвать ли миссис Петтигрю? – спросил Ноэль.

Но Освальд не согласился, не в силах избавиться от ощущения, что мы каким-то образом виноваты в том, что вмешались в катастрофу на реке… Хотя, конечно, ясная путеводная звезда светлого разума говорила ему, что ничего подобного просто не может быть.

Мы и сердцем, и душой отдались делу спасения утопающих.

Сперва мы поставили ванну там, где с потолка лило сильнее всего, а кувшины и тазы – под ручейки поменьше. Кровати мы перетащили в сухой конец комнаты (наша длинная мансарда тянется через весь дом). Но вода все прибывала. Ночные рубашки промокли насквозь, поэтому мы переоделись в обычные рубашки и бриджи, только обуваться не стали. А на полу упорно оставалось полдюйма воды, сколько ни вытирай.

Мы выливали в окна воду из тазов так же быстро, как они наполнялись, и вычерпывали ванну кувшином, не останавливаясь даже для того, чтобы пожаловаться на тяжелую работу. И все-таки вы не представляете, каким захватывающим было это приключение!

Но Освальд, несмотря на свое бесстрашие, начинал понимать, что придется-таки позвать миссис Петтигрю.

Новый водопад полил между каминной полкой и решеткой и растекся по полу разрушительными потоками.

В голове Освальда полно хитроумных выдумок. Кажется, я уже об этом упоминал, но вынужден повторить святую правду… Которая, возможно, стала еще правдивей, чем когда я говорил о хитроумии Освальда в прошлый раз.

Он притащил из кладовки доску и засунул один ее конец в щель под каминной полкой, а другой положил на спинку стула. Потом мы заткнули оставшуюся щелку своими ночными рубашками и полотенцем, и вот благородная струя полилась с конца доски прямо в ванну, которую мы подставили. Это походило на Ниагару, только несколько другой формы. Первая струя воды, сбежавшая по каминной трубе, была очень грязной. Снаружи свистел ветер.

– Если вода течет из-за того, что лопнули трубы, а не из-за дождя, представляю будущие счета за воду, – сказал Ноэль.

Наверное, не стоило удивляться, что после этих слов Денни снова принялся читать бессмертные стихи. Он перестал вытирать пол и продекламировал:

– Ты видишь ли, как зла вода?

Ты слышишь ли, как волны громки?

Пускаться плыть теперь беда:

Мой челн не крепок, весла ломки![17]

Наши лица почернели из-за грязной воды, руки тоже, но, не обращая на это внимания, мы велели Денни не болтать, а вытирать. Он послушался. И мы все тоже вытирали, но с полка текло без остановки. Вы не поверите, сколько воды может вылиться с одной-единственной крыши.

Решив наконец все-таки разбудить миссис Петтигрю, мы сперва разбудили Элис, чтобы та выполнила роковое поручение.

Элис вернулась вместе с миссис Петтигрю, которая явилась в ночном чепце и красной фланелевой ночной рубашке, и мы затаили дыхание. Но миссис Петтигрю даже не спросила, как опасался Освальд: «Почему вы, дети, не разбудили меня раньше?» Она просто села на мою кровать и ну твердить:

– О боже! О боже! О боже!

Тут Денни сказал:

– Однажды я видел дырки в потолке деревенского дома. Их проделали, когда вода протекла сквозь соломенную кровлю. Мне объяснили, что если на потолке скапливается вода, она его разрушает, но если проделать дырки, стекает через них, и тогда ее можно собрать в ведра.

Мы пробили кочергой в потолке девять дырок и поставили под них ведра, тазики и кувшины. Воды на полу стало поменьше, но все равно мы продолжали трудиться, как рабы, и миссис Петтигрю с Элис – тоже.

Около пяти часов утра дождь прекратился, около семи вода уже не прибывала так быстро, только медленно капала.

Мы справились.

Это была единственная ночь, когда я не ложился спать – хорошо бы, чтобы такое случалось почаще. Мы не стали возвращаться в постели, а оделись и спустились вниз. Однако после обеда мы все уснули, хотя вовсе не собирались засыпать.

Перед завтраком Освальд поднялся на крышу, чтобы поискать дыру, через которую затекал дождь. Дыры он не нашел, зато нашел крикетный мяч, застрявший в верхней части водосточной трубы, которая, как он после узнал, уходила в стену дома, а из стены вела в ров. Устройство кажется дурацким, но уж какое есть.

После завтрака рабочие полезли на крышу, чтобы посмотреть, что же вызвало потоп. Спустившись, они сказали, что минувшей ночью на крыше должно было набраться добрых полфута воды, чтобы она поднялась выше водостока, а когда такое произошло, ничто не могло помешать воде просачиваться сквозь потолок, потому что парапет и откосы соседних крыш не давали ей стекать по стенам дома. Рабочие сказали, что в водосточной трубе, наверное, что-то застряло, но этот предмет смыло дождем, ведь они опустили в трубу проволоку и ни на что не наткнулись.

Слушая их рассказ, Освальд дрожащими пальцами ощупывал в кармане мокрый крикетный мячик. Он знал, что застряло в трубе, но не мог заставить себя признаться. Он слышал, как люди недоумевают, что за затычка могла попасть в трубу, и хотя затычка лежала у него в кармане, не произнес ни единого слова.

Я не собираюсь оправдывать Освальда, но просто ужасно стать причиной стольких бед, а миссис Петтигрю бывает слишком сурова и скора на расправу. Правда, Освальд прекрасно понимал, что это не оправдывает его молчания.

В тот вечер за чаем дядя Альберта тоже был молчалив. Наконец, он проницательно посмотрел на нас и сказал:

– Вчера произошло странное событие. Как вы знаете, на реке было соревнование удильщиков, поэтому бьеф нарочно заполнили водой. Какой-то проказник открыл шлюз и выпустил всю воду. Праздник рыболовов был испорчен. Нет, Элис, его не испортил бы все равно дождь; рыболовы дождь любят. Половина приготовленного в «Розе и короне» обеда пропала впустую, потому что рыболовы так рассердились, что многие из них уехали в город на ближайшем поезде. Что хуже всего – баржу, которая стояла на илистой отмели в нижнем бьефе, подняло и заклинило поперек реки, а потом вода ее опрокинула, и весь груз пошел на дно. Она везла уголь.

Во время этой речи четверо из нас не знали, куда обратить свои взволнованные взоры. Некоторые попробовали жевать бутерброды, но они казались сухими и жесткими, а те, кто пригубил чай, давились, брызгали слюной и жалели, что не оставили свои чашки в покое.

Когда дядя Альберта договорил, Элис сказала:

– Это сделали мы.

И мы чистосердечно обо всем рассказали.

Освальд говорил мало. Он продолжал вертеть в кармане «затычку» и всем сердцем жалел, что не признался, как подобает мужчине, когда дядя Альберта перед чаем попросил его рассказать о ночном происшествии.

Потом снова заговорил дядя Альберта и ясно и точно описал, что именно мы натворили, сколько удовольствия испортили и сколько истратили отцовских денег – ведь отец заплатит за уголь, который поднимут со дна реки, если получится, а если не получится поднять, ему придется возместить стоимость угля. И мы всё поняли.

Едва дядя Альберта закончил речь, Элис разрыдалась над своей тарелкой.

– Все без толку! Мы так старались быть хорошими с тех пор, как сюда приехали. Вы не представляете, как мы старались! И все напрасно. Думаю, мы самые мерзкие дети на свете, и я хочу, чтобы мы все умерли!

Это были ужасные слова и, конечно, они нас всех потрясли. Но Освальд невольно взглянул на дядю Альберта, чтобы проверить, как тот отреагирует. Дядя Альберта очень серьёзно сказал:

– Дорогая малышка, вам придется извиниться, и я хочу, чтобы вы пожалели о том, что натворили. И вас за это накажут.

Само собой, нас наказали: перестали давать карманные деньги и запретили приближаться к реке даже на милю.

– Но, – продолжал дядя Альберта, – не надо оставлять попытки вести себя хорошо. Вы очень непослушные и надоедливые, и сами прекрасно это знаете…

Теперь плакали и Дикки с Ноэлем.

– …Но вы ни в коем случае не самые мерзкие дети на свете.

Дядя Альберта встал, поправил воротничок и сунул руки в карманы.

– Сейчас вы очень несчастны, и поделом вам. Но я скажу кое-что.

И он сказал то, что Освальд никогда не забудет (хотя сам он вряд ли заслужил такие слова, пряча в кармане затычку, о которой никто не знал).

– Я знако́м с вами уже четыре года, – начал дядя Альберта, – и вы не хуже меня знаете, сколько раз на моих глазах вы попадали в переделки. Но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из вас солгал, никогда не видел, чтобы кто-нибудь из вас совершил подлый или бесчестный поступок. А когда вы поступали плохо, вы всегда раскаивались. Вот такой позиции и стоит твердо держаться. Когда-нибудь вы научитесь быть хорошим и в других отношениях.

Он вынул руки из карманов. Теперь лицо его стало другим, и трое из четырех провинившихся поняли, что он смягчился, и бросились в его объятия. Дора, Денни, Дейзи и Эйч-Оу, конечно, не бросились. Наверное, они благодарили звезды, что на этот раз они ни при чем.

Освальд не стал обниматься. Он стоял и думал о том, что уйдет в солдаты. В последний раз сжав мокрый мяч, он вынул руку из кармана и сказал несколько прощальных слов, прежде чем идти записываться в армию.

– Остальные, может, и заслуживают такого отношения. Надеюсь, что заслуживают, я в этом уверен. Но я не заслуживаю, потому что именно мой паршивый крикетный мяч заткнул водосточную трубу, из-за чего среди ночи в нашей спальне случился потоп. Я понял это сегодня рано утром. И не признался.

Освальд стоял, сгорая от стыда, и чувствовал, как ненавистный крикетный мяч, тяжелый и холодный, упирается ему в ногу сквозь карман.

Тут дядя Альберта кое-что сказал, от чего Освальду стало жарко, но не от стыда… Нет, я промолчу о том, что было сказано дальше. Это никого не касается, кроме Освальда. Упомяну только, что Освальд перестал мечтать о том, чтобы убежать и записаться в солдаты.

Это признание было самым трудным в моей жизни. Его занесли в «Книгу Золотых Дел», хотя поступок не был добрым или великодушным и никому не принес пользы, только облегчил совесть Освальда. Честно говоря, я не хотел, чтобы его записывали. Освальд предпочел бы вообще забыть о случившемся. Тем более что Дикки, сделав запись, добавил:

– Освальд вел себя лживо, а он знает, что умолчать так же плохо, как соврать. Но он признался, когда в том не было необходимости, что искупает его грех. Мы думаем, он молодчина.

После Элис вычеркнула запись Дикки и написала отчет о случившемся в более лестных выражениях. Но Дик пользовался отцовскими чернилами, а она – чернилами миссис Петтигрю, поэтому любой мог прочесть его полустертые строки.

Остальные вели себя с Освальдом ужасно дружелюбно, чтобы показать, что согласны с дядей Альберта и я заслуживаю такой же похвалы, как и любой другой. Дора сказала, что все произошло из-за моей ссоры с Ноэлем из-за мерзкого крикетного мяча, но Элис мягко, но твердо заткнула ей рот.

Я отдал мяч Ноэлю. Мяч насквозь промок, но потом полностью высох. Только после всего случившегося, после того, что я натворил, мячик уже никогда не будет для меня прежним.

Надеюсь, вы согласитесь с дядей Альберта и не станете презирать Освальда. Возможно, вы сами иногда поступали почти так же некрасиво. Если да, вы знаете, как признание успокаивает мятущуюся душу и облегчает угрызения совести.

А если вы никогда не совершали плохих поступков, то только потому, что у вас не хватало ума придумать что-нибудь интересное.