После встречи с принцессой Ноэль нам до смерти надоел. Он все время рвался в парк, когда остальные туда не хотели. Мы сходили туда несколько раз, чтобы его ублажить, но больше ни разу не видели ту дверь открытой. Все мы, кроме Ноэля, с самого начала знали, что так будет.

Мы решили, что пора что-то сделать, чтобы вырвать его из оцепенения отчаяния – герои книг всегда впадают в такое оцепенение, когда попадают в тупик. Кроме того, у нас опять кончались деньги. Нельзя возродить семейное состояние (во всяком случае, надолго) на один фунт восемь шиллингов, которые мы добыли во время «доброй охоты».

Мы потратили много денег на подарки папе ко дню рождения: купили ему пресс-папье, похожее на стеклянную булочку, с изображением Люишемской церкви, промокательную бумагу, коробку засахаренных фруктов и подставку для ручки. У подставки из слоновой кости наверху была маленькая дырочка; если в нее заглянуть, открывался вид на Гринвичский парк. Папа ужасно обрадовался и удивился, а когда узнал, как Ноэль и Освальд заработали деньги на покупку подарков, удивился еще больше.

Почти все оставшиеся деньги ушли на фейерверк к пятому ноября. Мы купили шесть огненных колес и четыре ракеты, два фонаря, красный и зеленый, бордовый фейерверк за шесть пенсов, две римские свечи по шиллингу, несколько итальянских серпантинов, огненную струю и летающую по спирали ракету, которая стоила восемнадцать пенсов и почти окупила свою цену.

Но, по-моему, хлопушки и петарды мы купили зря. Да, они стоят дешево и первые две-три дюжины раз не так уж плохи, но тебя начинает от них тошнить еще до того, как хлопнешь их на весь шестипенсовик. Есть единственный забавный способ их потратить – кинуть в огонь, но нам это запрещено.

Всегда кажется, что до вечера, когда зажгут фейерверки, еще очень далеко. Я считал, что в такой туманный день можно устроить салют сразу после завтрака, но отец сказал, что поможет нам все сделать в восемь часов, после ужина. Никогда не стоит (по возможности) разочаровывать отца.

Теперь вы понимаете, что у нас были три веские причины для того, чтобы попробовать идею Эйч-Оу и возродить пришедшее в упадок состояние нашего дома, став пятого ноября разбойниками, или, как он сказал, бандитами. У нас была и четвертая причина, самая лучшая. Если помните, Дора считала, что разбойничать нехорошо. И вот наступило пятое ноября, и Дора уехала в гости к крестной в Страуд, в графство Глостершир. Мы были полны решимости все провернуть, пока ее нет, ведь мы-то не считали, что разбойничать нехорошо и не собирались отступать от задуманного.

Конечно, сперва мы созвали совет и очень тщательно разработали план. Эйч-Оу позволили стать главарем, потому что идея принадлежала ему, а Освальд сделался его правой рукой. Справедливый Освальд позволил Эйч-Оу называться главарем, хотя после Доры Освальд самый старший.

Вот какой мы составили план. Мы все должны отправиться на Пустошь. Наш дом стоит на Люишем-роуд, но Пустошь находится совсем рядом, если идти коротким путем: сперва мимо кондитерской, потом через больничные сады, за ними повернуть налево и после – направо. Тогда вы попадаете на вершину холма, где за железной оградой стоят большие пушки, а летом по четвергам играют вечером оркестры. Там мы должны устроить засаду, подстеречь неосторожного путника, велеть ему сложить оружие, а затем привести домой, посадить в самую глубокую темницу под крепостным рвом, заковать в цепи и послать его друзьям письмо с требованием выкупа.

Может, вы думаете, у нас не было цепей? А вот и ошибаетесь! Потому что раньше кроме Пинчера мы держали еще двух собак, до разорения древнего дома Бэстейблов. И собаки были довольно большими.

Мы начали действовать поздно вечером, считая, что в сумерки удобнее прятаться. Погода стояла туманная, и мы долго ждали у ограды на холме, но все запоздалые путники были или взрослыми, или учениками приходской школы. Мы не собирались ссориться со взрослыми людьми, особенно с незнакомцами, и ни один настоящий разбойник не снизойдет до того, чтобы просить выкуп у родственников бедных, нуждающихся ребятишек. Поэтому мы решили ждать.

Как я уже сказал, был День Гая Фокса, иначе у нас не получилось бы стать разбойниками. А неосторожному путнику, которого мы в конце концов поймали, запретили выходить из дома из-за простуды, но он погнался за каким-то парнем, даже не надев пальто и шарф, хотя день был очень сырой, туманный и сумрачный… Как видите, сам во всем виноват и поделом ему.

Мы уже собирались идти домой пить чай, когда заметили, как путник трусимт по Пустоши следом за каким-то парнем. Он последовал за этим человеком прямо в деревню (мы называем Блэкхит деревней, сам не знаю, почему), а потом мы увидели, как он тащится обратно, волоча ноги и шмыгая носом.

– Тс-с, приближается неосторожный путник! – прошептал Освальд.

– Обмотайте головы лошадям и проследите, чтобы пистолеты были заряжены, – пробормотала Элис. Она всегда играет мужские роли и нарочно заставляет Элизу коротко ее стричь. Элиза очень покладистый парикмахер.

– Подкрадитесь к нему потихоньку, – велел Ноэль. – Сейчас сумерки, и ни один человеческий глаз не заметит наших деяний.

И вот мы выбежали и окружили неосторожного путника. Это оказался соседский мальчишка Альберт, который очень испугался, пока нас не узнал.

– Сдавайся! – отчаянным голосом прошипел Освальд, схватив Неосторожного за руку.

– Хорошо! – ответил Альберт. – Сдаюсь изо всех сил. И незачем отрывать мне руку.

Мы объяснили ему, что сопротивление бесполезно. Думаю, он понял это с полуслова. Крепко держа Альберта за обе руки, окружив его плотным кольцом, мы повели его вниз по склону.

Он всё порывался рассказать о том парне, но мы дали ему понять, что пленным не подобает разговаривать со своими пленителями, особенно о парнях, которых кому-то простуженному запретили преследовать.

Когда мы добрались до дома, Альберт сказал:

– Ну и ладно, не буду я вам ничего говорить. После пожалеете, что я не рассказал. Вы, небось, никогда не натыкались на такого смешного парня.

– Зато наткнулись на тебя! – ответил Эйч-Оу.

Это было очень грубо, и Освальд сразу сделал ему замечание, выполняя свой долг старшего брата. Но Эйч-Оу еще слишком маленький и многого не понимает, к тому же для малыша он неплохо отбрил Альберта.

– Ты дурно воспитан, – сказал Альберт, – а я хочу пойти пить чай. Отпустите меня!

Но Элис объяснила – очень любезно – что не пойдет он пить никакой чай, а отправится с нами.

– Никуда я с вами не пойду, – ответил соседский Альберт. – Я иду домой. А ну, отпустите! Я сильно простужен, а из-за вас простужусь еще больше.

Он попытался кашлянуть, что было просто глупо, ведь утром мы с ним виделись, и он сказал, что его не выпускают из-за насморка. А теперь он пытался кашлять со словами:

– Оставьте меня!

– Раньше бы думал о своей простуде, – сказал Дикки. – Ты идешь с нами.

– Не глупи, – посоветовал Ноэль. – Тебе сразу сказали, что сопротивление бесполезно. Нет ничего постыдного в том, чтобы уступить, когда нас пятеро против тебя одного.

К тому времени Элиза уже открыла дверь, и мы решили, что лучше без дальнейших препирательств ввести Альберта в дом. Разбойники не ведут переговоров со своими пленниками.

Как только мы благополучно доставили Альберта в детскую, Эйч-Оу начал прыгать, приговаривая:

– Теперь ты наш узник!

Альберт заревел. Он ужасный плакса, даже удивительно, что он не разревелся раньше. Но Элис принесла ему один из засахаренных фруктов, которые мы подарили отцу на день рождения – грецкий орех. Я заметил, что грецкие орехи и сливы всегда остаются в коробке последними: сначала съедаются абрикосы, потом инжир и груши, а еще вишни, если они есть.

Альберт съел орех и заткнулся. Тогда мы объяснили ему, в какое положение он попал, чтобы после он не говорил, что ничего не понял.

– Бить тебя мы не станем, – сказал Освальд (теперь он был главарем разбойников, потому что всем известно: когда мы берем кого-то в плен, Эйч-Оу любит быть капелланом). – Никакого битья. Но тебя посадят в подземную темницу, где кишат змеи и жабы, и лишь скудный луч света проникает сквозь частые решетки окна. Тебя закуют в тяжелые цепи. Не вздумай снова реветь, детка! О чем плакать? Тебе дадут соломенный тюфяк, тюремщик поставит рядом с тобой кувшин… Кувшин – это всего лишь кувшин, глупый, он тебя не съест! В кувшине будет вода, а пищей тебе послужит сухая корка.

Но Альберт никогда не проникается духом вещей. Он все бормотал о том, что пора, дескать, пить чай.

Что ж, хоть Освальд и суров, но всегда справедлив, а кроме того, мы все проголодались, и чай был уже готов. Поэтому мы все стали его пить, включая Альберта. Мы отдали ему остатки четырехфунтовой банки абрикосового варенья, которую купили на деньги, полученные за стихи Ноэля, и оставили пленнику корочки от нашего кекса.

Альберт нас просто изводил. Мы соорудили для него тюрьму – лучше некуда. Мы загнали его в угол, огороженный старой проволочной решеткой и стульями, вместо того чтобы сунуть в угольный погреб, как хотели вначале. А когда он сказал, что собачьи цепи холодные, девочки любезно согрели его оковы у огня, прежде чем на него надеть.

У нас есть соломенные плетенки из-под бутылок вина, которые кто-то прислал отцу на Рождество. С тех пор прошло несколько лет, но плетенки хорошо сохранились. Мы осторожно расплели их, разорвали солому на клочки и набросали на пол. Из нее получился прекрасный соломенный тюфяк, на изготовление которого ушло очень много времени… Но Альберту неведома благодарность.

Мы достали хлебницу, чтобы она послужила деревянным блюдом, на котором будут лежать корки для узника. Корки еще не заплесневели, но мы не могли ждать, пока они заплесневеют. Роль кувшина сыграл умывальный кувшин из гостевой комнаты, где никто никогда не спит. И все равно соседский Альберт не получал от происходящего никакого удовольствия, не то что мы. Он выл, плакал и пытался выбраться из угла, опрокинул кувшин и растоптал заплесневелые корки. К счастью, в кувшине вместо воды (мы забыли ее налить) были только пауки и пыль.

В общем, мы связали Альберта бельевой веревкой из задней кухни, и нам пришлось это делать второпях, так что ему же хуже. Его мог бы спасти преданный паж, да только Альберт всем надоел. На самом деле Ноэль как раз переодевался в пажа, когда Альберт опрокинул тюремный кувшин.

Мы выдернули из старой тетради лист бумаги и заставили Эйч-Оу уколоть булавкой большой палец, потому что он младший брат и наш долг научить его быть храбрым. Ему это не понравилось, но он согласился, и я немного помог ему, потому что он возился слишком долго. Зато ему очень понравилось смотреть, как набухает красная капля крови, когда я сжал его большой палец. А я ему говорил, что так и будет.

Мы написали послание кровью Эйч-Оу. К сожалению, кровь закончилась на слове «возвращён», и нам пришлось пустить в ход карамзин, который немного другого оттенка, но я всегда пользуюсь карамзиновой краской, когда рисую себе раны.

Пока Освальд писал письмо, он слышал, как Элис шепчет пленнику, что скоро все кончится, и это всего лишь игра. Пленник перестал выть, а я притворился, что ничего не слышал. Главарю разбойников иногда приходится смотреть сквозь пальцы на некоторые вещи.

Итак, вот какое мы сочинили письмо: «Альберт Моррисон находится в плену у разбойников. После уплаты трех тысяч фунтов он будет возвращен своим скорбящим родственникам, и все будет прощено и забыто».

Я сомневался, стоит ли писать «прощено и забыто», но Дикки уверял, что читал такое в газете, поэтому письмо, наверное, получилось что надо. Мы позволили Эйч-Оу его отнести (ведь мы же писали его кровью) и велели оставить послание рядом с соседской дверью, для миссис Моррисон.

Вернулся Эйч-Оу довольно быстро, а вместе с ним пришел дядя Альберта.

– Что это значит, Альберт? – воскликнул дядя. – Увы, увы, племянник мой! Неужто я вижу тебя пленником отчаянной шайки бандитов?

– Разбойников, – поправил Эйч-Оу. – Вы же читали, там написано «разбойники».

– Прошу прощения, джентльмены, – сказал дядя Альберта, – ну конечно, разбойников. Это, Альберт, прямой результат того, что ты погнался за парнем, хотя твоя любящая мать недвусмысленно велела тебе отказаться от удовольствия затеять сию погоню.

Альберт сказал, что он ни в чем не виноват и не хотел играть в разбойников.

– Ну и ну! – вскричал его дядя. – Ты так и не раскаялся! А где же подземная темница?

Мы объяснили – где, и показали соломенный тюфяк, кувшин, заплесневелые корки и все остальное.

– Все продумано до мелочей, – одобрил дядя. – Альберт, мне бы такие условия. Когда я был в твоем возрасте, никто и никогда не устраивал для меня таких симпатичных темниц. Думаю, лучше оставить тебя здесь.

Альберт снова заплакал и сказал, что просит прощения и будет хорошо себя вести.

– И ты думаешь, из-за этих старых отговорок я тебя выкуплю, не так ли? Честно говоря, племянник мой, я сомневаюсь, что ты стоишь выкупа. Кроме того, сумма, упомянутая в документе, кажется мне чрезмерной: Альберт никак не стоит трех тысяч фунтов. К тому же по странному и несчастливому стечению обстоятельств у меня при себе нет таких денег. Вы не могли бы согласиться на меньшую сумму?

Мы ответили, что могли бы.

– Скажем, восемь пенсов, – предложил дядя Альберта. – Больше мелочи у меня нет.

– Большое спасибо, – сказала Элис, когда он протянул ей деньги. – Но вы уверены, что можете себе это позволить? Потому что на самом деле мы просто играли.

– Совершенно уверен. Что ж, Альберт, игра окончена. Беги домой, к маме, и расскажи ей, как хорошо ты провел время.

Альберт ушел, а его дядя сел в кресло, которое мы прожгли в прошлый День Гая Фокса, и посадил Элис себе на колени. Мы расселись у камина и в ожидании, когда придет время запускать фейерверки, жарили каштаны (дядя Альберта послал за ними Дикки) и почти до семи часов слушали, как дядя Альберта рассказывает всякие истории. Он потрясающе рассказывает, на разные голоса.

Наконец он сказал:

– Знаете, молодежь, мне нравится смотреть, как вы играете и радуетесь жизни. По-моему, Альберту тоже не помешало бы порадоваться.

– А по-моему, он был ничуть не рад, – ответил Эйч-Оу.

Но я-то понял, о чем говорит дядя Альберта, потому что я намного старше Эйч-Оу.

– Но вы подумали о маме Альберта? – продолжал его дядя. – Вам не пришло в голову, что она будет волноваться, когда сын не вернется домой? Я случайно заметил, как он вошел сюда вместе с вами, поэтому мы знали, что все в порядке. Но если бы я этого не заметил, а?

Он говорит таким тоном только тогда, когда очень серьезен или даже сердит. А в других случаях он разговаривает прямо по-книжному – с нами, я имею в виду.

Никто из нас не ответил, но я задумался. Потом заговорила Элис – девчонки, похоже, могут говорить о таких вещах, о которых мальчики не говорят. Она обняла дядю Альберта за шею и сказала:

– Нам очень, очень жаль. Мы не подумали о его маме. Видите ли, мы очень стараемся не думать о чужих мамах, потому что…

В этот момент мы услышали, как в двери повернулся отцовский ключ, и дядя Альберта поцеловал Элис и спустил ее на пол. Мы все сошли вниз, чтобы встретить отца, и мне показалось, будто дядя Альберта сказал что-то вроде:

– Бедные плутишки!

Но он, конечно, говорил не про нас, ведь мы так здорово повеселились, и ели каштаны, и предвкушали, как после ужина запустим фейерверк!