Издавать газету – не лучший способ разбогатеть. Теперь мы это поняли, да и разбойничье дело сейчас не в чести, не то что раньше.

А ведь мы приложили все усилия, чтобы возродить наше рухнувшее состояние. Мы ощущали, насколько сильно оно рухнуло, потому что знали, что Бэстейблы когда-то были богаты. Дора и Освальд помнят те времена, когда отец всегда привозил из Лондона красивые вещи, а на Рождество посыльный из магазина приносил индеек, гусей, вино и сигары, а еще засахаренные фрукты и французские сливы в подарочных коробочках, украшенных шелком, бархатом и позолотой. Сливы назывались «чернослив», но он был совсем не такой, какой продается в бакалейной лавке. Но теперь из Лондона редко привозят что-нибудь вкусненькое, а посыльный с индейкой и черносливом забыл адрес отца.

– Как же нам вернуть проклятое состояние? – спросил Освальд. – Мы пробовали выкапывать клады, писать стихи, жениться на принцессах, и редакторами тоже были.

– А еще разбойниками, – напомнил Эйч-Оу.

– Когда это вы были разбойниками? – быстро спросила Дора. – Я ведь говорила, что разбойничать нехорошо!

– Мы разбойничали хорошо, – выпалила Элис, прежде чем Освальд успел брякнуть: «Тебя забыли спросить». Так говорить было бы грубо, и он рад, что этого не сказал. – Мы всего лишь взяли в плен соседского Альберта.

– Ах Альберта! – презрительно отозвалась Дора.

У меня стало спокойнее на душе, ведь хоть я и не ляпнул: «Тебя забыли спросить», я боялся, что Дора начнет читать нотации, как добрая старшая сестра. Она слишком часто так поступает.

Дикки, оторвавшись от газеты, сказал:

– А вот это дело.

И прочел вслух:

– «Вклад в сто фунтов обеспечит вам партнерство в прибыльном бизнесе по продаже полезного патента. Доход – десять фунтов еженедельно. Личного присутствия не требуется».

– Я бы хотел стать таким партнером, – сказал Освальд.

Ему двенадцать лет, и для своего возраста он очень рассудительный мальчик.

Элис оторвалась от картинки: она пыталась нарисовать платье королевы фей аквамарином, но он не размазывался по бумаге. Есть что-то забавное в аквамарине, он вечно не хочет размазываться, хоть покупай самые дорогие краски, хоть размачивай его кипятком.

– Дурацкий аквамарин! – сказала Элис. – Освальд, выкинь эту затею из головы. Где мы возьмем сто фунтов?

– Если патент будет приносить десять фунтов в неделю, нам достанется пять фунтов, – гнул свое Освальд, успевший сделать мысленные подсчеты. – Потому что партнеры делят доход поровну. По-моему, это здорово.

Ноэль сидел и облизывал карандаш – он, как обычно, писал стихи. Я успел прочитать первые две строчки:

Вдруг Ноэль сказал:

– Мне бы очень хотелось, чтобы фея спустилась по каминной трубе и уронила на стол драгоценный камень стоимостью в сто фунтов.

– Если уж на то пошло, пусть она лучше каждую неделю дает нам по пять фунтов, – отозвалась Элис.

– Или пятьдесят, – предложил я.

– Или пятьсот, – взял выше Дикки.

Я увидел, что Ноэль открыл рот, понял, что он собирается сказать: «Или пять тысяч» – и успел заговорить раньше:

– Она не подарит нам и пяти пенсов, но если бы вы следовали моему плану и спасли богатого старого джентльмена от смертельной опасности, он дал бы нам кучу денег. Тогда мы смогли бы стать патентными партнерами и получать по пять фунтов в неделю. На пять фунтов в неделю можно столько всего накупить.

– А почему бы нам не одолжить сто фунтов? – спросил Дикки.

– У кого? – поинтересовались мы.

И он прочел по газете вот что:

– «Частные денежные ссуды без комиссии. Банк на Бонд-стрит, три. Управляющий Розенбаум. Ссуды наличными от двадцати до десяти тысяч фунтов стерлингов. Без обеспечения, только вексель с подписью леди и джентльмена. Никаких взносов. Никаких расспросов. Абсолютная конфиденциальность гарантирована».

– Что все это значит? – спросил Эйч-Оу.

– Это значит, что есть добрый джентльмен, у которого много денег, но слишком мало знакомых бедняков, – ответила Дора. – И чтобы помочь бедным, он пишет в газете, что одолжит им деньги. Верно, Дикки?

Дикки согласился, а Эйч-Оу сказал, что этот джентльмен – Великодушный Благодетель, как в рассказах мисс Эджворт. Потом Ноэль захотел узнать, что такое вексель. Дикки и это знал, потому что читал про такое в книге: просто бумага, в которой вы обещаете вернуть деньги, когда сможете, и подписываетесь.

– Никаких расспросов! – сказала Элис. – О, Дикки… Как думаешь, он даст нам деньги?

– Пожалуй. Странно, что отец не обращается к такому доброму джентльмену. Я видел его имя на рекламке в папином кабинете.

– Может, он и обращался, – сказала Дора.

Но остальные были уверены, что не обращался, ведь если бы отец взял у Великодушного Благодетеля деньги, он покупал бы хорошие вещи.

Тут Пинчер вскочил и опрокинул воду с акварелью. Он очень небрежный пес. Интересно, почему вода с растворенной в ней краской всегда такого уродливого цвета?

Дора побежала за тряпкой, чтобы все вытереть, а Эйч-Оу капнул себе на руки воды и сказал, что у него чума. Мы немного поиграли в чуму: я был арабским лекарем в тюрбане из банного полотенца и лечил чуму волшебными каплями. Потом пришла пора обедать, а после обеда мы всё обсудили и договорились, что завтра же пойдем к Великодушному Благодетелю.

Но после мы подумали, что, возможно, В.Б. (это сокращение от Великодушного Благодетеля) не понравится, если мы заявимся всей толпой. Я часто замечал: в том, что нас шестеро, хуже всего то, что люди считают цифру шесть слишком большой, если речь идет о детях. Фраза выглядит довольно корявой, да? Я имею в виду, что люди не возражают против шести пар сапог, или шести фунтов яблок, или шести апельсинов, особенно в задачках, но, похоже, думают, что неправильно иметь пять братьев и сестер.

Конечно, Дикки обязательно должен был поехать, потому что идею-то подал он. Дору посылали в Блэкхит, повидаться со старой леди, папиной подругой, поэтому Дора отпадала. Элис сказала, что обязательно должна отправиться к В.Б, потому что в объявлении сказано про подпись леди и джентльмена. Вдруг В.Б не даст нам денег, если явятся только джентльмены, а леди – нет?

Эйч-Оу сказал, что Элис не леди, а она ответила, что он-то все равно не поедет. Тогда Эйч-Оу обозвал ее несносной кошкой, и Элис заплакала.

Но Освальд всегда старается всех помирить, поэтому он сказал:

– Оба вы глупыши!

– Не плачь, Элис, – утешила Дора, – он всего лишь хотел сказать, что ты не взрослая.

– А что еще, по-твоему, я имел в виду, Несносная? – спросил Эйч-Оу.

– Сам не будь несносным, Эйч-Оу, – вмешался Дикки. – Оставь ее в покое и извинись, не то я тебя заставлю!

Тогда Эйч-Оу сказал, что очень извиняется, а Элис поцеловала его и сказала, что тоже извиняется, Эйч-Оу обнял ее со словами:

– Теперь я действительно очень-очень извиняюсь! – В общем, они помирились.

Ноэль недавно уже ездил в Лондон вместе со мной, поэтому была не его очередь, и Дора сказала, что возьмет его с собой в Блэкхит, если вместо него поедет Эйч-Оу. Поскольку из-за этого и так чуть не вышла ссора, мы решили, что ладно, так уж и быть, возьмем Эйч-Оу.

Сперва мы хотели еще больше порвать нашу старую одежду и пришить разноцветные заплатки, чтобы показать В.Б, как сильно мы нуждаемся в деньгах. Но Дора сказала, что это будет мошенничеством – притворяться беднее, чем мы есть. А Дора иногда бывает права, хоть она и старшая сестра. Тогда мы решили, что лучше одеться по-парадному, чтобы В.Б увидел, что мы не настолько бедны, чтобы нам было рискованно давать в долг. Но Дора сказала: и это будет неправильно. В конце концов мы поступили совсем по-честному, как велела Дора, и поехали, даже не умывшись. Но когда я в поезде как следует рассмотрел Эйч-Оу, я пожалел, что мы решили быть такими уж честными.

Каждый, кто меня читает, знает, каково это – ехать в поезде, поэтому я не буду рассказывать о поездке, хотя она получилась довольно забавной, особенно когда контролер начал проверять билеты в Ватерлоо, а Эйч-Оу спрятался под сиденьем и притворился псом-безбилетником.

Мы вышли на вокзале Чаринг-кросс и отправились прямиком в Уайтхолл, чтобы посмотреть на солдат, а после, с той же целью – к Сент-Джеймскому дворцу. Пройдясь по магазинам, мы оказались на Бонд-стрит. Рядом с большущим магазином, где продавали шляпки – все очень яркие и нарядные, без ярлычков с ценой – мы увидели дверь с нужной нам надписью на медной табличке и позвонили. Нам открыл мальчик, и мы спросили мистера Розенбаума. Мальчик оказался грубияном и не захотел нас впускать. Тогда Дикки дал ему свою визитную карточку. Вообще-то карточку он взял у отца, но Дикки зовут так же, как папу – мистер Ричард Бэстейбл, а мы, остальные, написали свои имена ниже. У меня в кармане случайно оказался кусочек розового мела, и мы написали их этим мелком.

Мальчик захлопнул дверь у нас перед носом, и мы остались ждать на крыльце. Но вскоре он вернулся и спросил, по какому мы делу.

– Деньги нам нужны, молокосос! – ответил Дикки. – И мы не собираемся торчать тут весь день!

Мальчик снова заставил нас ждать. Мы ждали, пока у меня не затекли ноги, но Элис понравилось здесь стоять, потому что она любовалась на шляпки.

Наконец, дверь открылась, и мальчик сказал:

– Мистер Розенбаум вас примет.

Мы вытерли ноги о половик, на котором было написано: «Вытирайте ноги» и по лестнице, устланной мягкими коврами, поднялись в прекрасную комнату. Тут я пожалел, что мы не надели лучшие костюмы или хотя бы не вымыли лица и руки, но теперь уже было слишком поздно.

В комнате с очень пушистым ковром и бархатными занавесками мы увидели множество великолепнейших вещей: черные с позолотой шкафчики, фарфоровую посуду, статуи и картины… На одной картине был нарисован фазан, кочан капусты и мертвый заяц, прямо как настоящие – я отдал бы все на свете, чтобы ее заполучить. Мех зайца был нарисован так, что я мог бы смотреть на него целую вечность, но Элис больше понравилась картина, где девушка сидела над разбитым кувшином. А еще мы увидели часы, подсвечники, вазы, позолоченные зеркала, коробки с сигарами, духами и всякие другие вещи, лежащие на столах и стульях. Просто замечательная комната! И посреди всего этого великолепия стоял маленький пожилой джентльмен в очень длинном черном сюртуке, с очень длинной белой бородой и крючковатым носом, похожим на соколиный клюв. Он надел очки в золотой оправе и посмотрел на нас так, будто точно знал, сколько стоит наша одежда.

И тут, пока мы, старшие, думали, с чего начать (не считая того, что все мы, конечно, поздоровались, когда вошли) Эйч-Оу без всякого предупреждения начал первым.

– Так вы и есть В.Б.? – спросил он.

– Что-что? – не понял маленький пожилой джентльмен.

– В.Б., – повторил Эйч-Оу.

Я мигнул ему, веля заткнуться, но он на меня не смотрел, зато В.Б. смотрел и махнул рукой, веля заткнуться мне. Мне пришлось замолчать, а Эйч-Оу продолжал:

– В.Б. означает «Великодушный Благодетель».

Старый джентльмен нахмурился.

– Полагаю, вас послал ко мне отец? – спросил он.

– Нет, ничего подобного, – ответил Дикки. – Почему вы так решили?

Старый джентльмен протянул мне визитку, а я объяснил, что мы ее взяли, потому что имя отца совпадает с именем Дикки.

– Так ваш отец не знает, что вы сюда поехали?

– Нет, – ответила Элис, – и мы ничего ему не скажем, пока не выкупим партнерство. Он уже беспокоится из-за своего бизнеса, и мы не хотим беспокоить его в придачу нашим бизнесом, пока все не уладится. А тогда мы отдадим ему половину нашей доли.

Старый джентльмен снял очки, взъерошил обеими руками волосы и спросил:

– Тогда зачем же вы сюда явились?

– Мы увидели ваше объявление, – сказал Дикки, – и хотим получить сто фунтов в обмен на вексель. Моя сестра приехала, чтобы была и леди тоже, а не только джентльмены. Мы собираемся купить партнерство в прибыльном бизнесе по продаже полезного патента. Личное присутствие не требуется.

– Мне кажется, я не совсем вас понимаю, – сказал В.Б. – Но прежде чем углубляться в этот вопрос, я хотел бы узнать одну вещь: почему вы называете меня великодушным благодетелем?

– Ну, видите ли, – сказала Элис, улыбаясь, чтобы показать: она не боится, хотя я знаю, что на самом деле она ужасно трусила, – мы подумали, что очень мило с вашей стороны пытаться найти бедных людей, которым нужны деньги, и помогать им, одалживая свои.

– Хм-м! – сказал В.Б. – Сядьте-ка.

Он убрал со стульев часы, вазы и подсвечники, и мы сели. Стулья были бархатные, с позолоченными ножками, прямо как в королевском дворце.

– Что ж, – проговорил В.Б. – Вам сейчас надо учиться, а не думать о деньгах. Почему вы не в школе?

Мы ответили, что должны снова пойти в школу, когда отец сможет себе это позволить, но пока мы хотим сделать что-нибудь, чтобы восстановить рухнувшее состояние дома Бэстейблов. И объяснили, что прибыльный патент мог бы очень в этом помочь. В.Б. задавал еще много вопросов, и мы рассказали ему почти все – кроме того, против чего отец, наверное, стал бы возражать. В конце концов он сказал:

– Вы хотите занять денег. А когда вы их вернете?

– Как только заработаем их, конечно, – ответил Дикки.

Потом В.Б. обратился к Освальду:

– Ты, кажется, самый старший…

Но я объяснил, что раз идею выдвинул Дикки, неважно, старший я или нет.

– Ты, я полагаю, несовершеннолетний соискатель? – спросил тогда В.Б. у Дикки.

Дикки ответил, что пока еще не готов стать золотоискателем, но подумывал когда-нибудь в будущем поехать на Клондайк.

– Не золотоискатель, а соискатель, – сказал В.Б. – Ты еще не достиг совершеннолетия?

– Через десять лет достигну, честное слово, – поклялся Дикки.

– Значит, ты сможешь опротестовать займ, – сказал В.Б.

– Чего? – спросил Дикки.

Конечно, он должен был сказать: «Прошу прощения. Я не совсем понял, что вы сказали». Именно так выразился бы Освальд, а «чего» говорить невежливо.

– Опротестовать займ, – повторил В.Б. – Я имею в виду: ты сможешь сказать, что не вернешь деньги, и по закону тебя нельзя будет заставить их вернуть.

– Ну, если вы считаете нас такими подлецами… – начал Дикки, вставая со стула.

Но В.Б. сказал:

– Сидите-сидите, я просто пошутил.

Потом он еще немного поговорил с нами, и, наконец, сказал:

– Я не советую покупать то партнерство. Это просто мошенничество, как и многие другие объявления такого рода. А у меня сегодня нет ста фунтов, чтобы тебе одолжить. Но я дам тебе взаймы фунт, и сможешь потратить его на что угодно. А когда тебе исполнится двадцать один год, ты вернешь мне долг.

– Я верну намного раньше, – пообещал Дикки. – Огромное спасибо! А что насчет векселя?

– О, я полагаюсь на твою честь, – заверил В.Б. – Между джентльменами и леди, – он отвесил изящный поклон Элис, – слово значит не меньше, чем долговое обязательство.

Затем он вынул соверен и держал его в руке, продолжая с нами разговаривать. Он дал нам много хороших советов насчет того, что не стоит заниматься бизнесом слишком рано, лучше учиться – просто понемногу заниматься самостоятельно, чтобы не быть отстающими, когда мы вернемся в школу. И все это время он гладил соверен и смотрел на него так, словно считал его очень красивым. Монета и вправду была красивой, новенькой. Наконец он протянул соверен Дикки, но, когда тот хотел его взять, В.Б. вдруг сунул соверен обратно в карман.

– Нет, – сказал он, – соверена я тебе не дам. Я дам пятнадцать шиллингов и этот чудесный флакон духов. Он стоит гораздо больше, чем те пять шиллингов, которые я удерживаю. А когда сможешь, ты вернешь мне фунт и шестьдесят процентов… шестьдесят процентов, шестьдесят процентов.

– А что такое шестьдесят процентов? – спросил Эйч-Оу.

В.Б. ответил, что расскажет, когда мы вернем ему соверен, но шестидесяти процентов не стоит бояться. И отдал Дикки деньги.

Мальчишка вызвал кэб, а В.Б. подсадил нас, пожал нам руки и попросил Элис его поцеловать. Она поцеловала, и тогда Эйч-Оу (хотя он был перепачкан больше обычного) тоже поцеловал. В.Б. заплатил кэбмену, сказал, на какую станцию нас отвезти, и мы поехали домой.

В тот вечер отец с семичасовой почтой получил письмо и, прочитав его, поднялся в детскую. Он выглядел не таким несчастным, как обычно, но серьезным.

– Вы были у мистера Розенбаума, – сказал он.

Тогда мы обо всем рассказали. Рассказ длился долго, и отец сел в кресло. Это было здорово, ведь теперь он нечасто приходит с нами поговорить. Ему приходится все время думать о своем бизнесе.

Когда мы закончили, он сказал:

– На этот раз вы не сделали ничего плохого, дети, наоборот, помогли мне. Мистер Розенбаум прислал очень любезное письмо.

– Он твой друг? – спросил Освальд.

– Знакомый, – слегка нахмурившись, ответил отец. – Мы вместе вели кое-какие дела. А это письмо…

Помедлив, он продолжал:

– Нет, сегодня вы не сделали ничего дурного, но я хочу, чтобы впредь вы не предпринимали таких серьезных шагов, как попытка купить партнерство, не посоветовавшись со мной. Я не хочу мешать вашим играм и развлечениям, но вы же будете советоваться со мной по деловым вопросам, так?

Конечно, мы сказали, что с радостью будем советоваться, но тут Элис, сидевшая у отца на коленях, заявила:

– Мы не хотели тебя беспокоить.

– У меня не так много свободного времени, чтобы проводить его с вами, потому что по большей части я занят делами. Это очень тревожные дела… Но мне невыносимо думать, что вы остаетесь совсем без присмотра.

Отец выглядел таким печальным, что мы сказали, что нам нравится быть без присмотра. Он опечалился еще больше.

– Мы не совсем это имели в виду, папа, – сказала Элис. – С тех пор, как умерла мама, иногда бывает очень одиноко.

Потом все мы немного помолчали. Отец оставался с нами, пока мы не легли спать, а когда пожелал нам спокойной ночи, выглядел намного веселее, чем раньше. Так мы ему и сказали, и он ответил:

– Дело в том, что это письмо сняло груз с моей души.

Я не понял, о чем он, но В.Б. наверняка обрадуется, если узнает, что снял груз с чьей-то души. Такой уж он человек.

Мы отдали духи Доре. Они оказались не такими хорошими, как мы думали, но у нас осталось пятнадцать шиллингов – и все они были так же хороши, как и В.Б.

Пока эти пятнадцать шиллингов не кончились, мы чувствовали себя так, как будто наше состояние почти восстановилось. Пока у вас в кармане деньги, вы не слишком озабочены тем, в каком положении ваше состояние. Вот почему столько детей, получающих карманные деньги, не считают своим долгом искать сокровища. Возможно, то, что нас лишили карманных денег, было замаскированным благом. Но слишком уж замаскированным, как злодеи в книгах, и маскировка показалась еще более непроницаемой, когда мы истратили все пятнадцать шиллингов.

Вот тут остальные наконец-то согласились позволить Освальду испробовать его способ разбогатеть. Они не очень рвались проделать то, что он предложил, и многие менее упорные мальчишки махнули бы на это дело рукой. Но Освальд знал, что герой должен полагаться только на самого себя. Поэтому он не отступал, и вскоре остальные поняли, в чем состоит их долг, и поддержали брата.