Признание Хайека в том, что он представляет коннекционистский разум как основной капитал, находящийся в постоянном обмене с рынком, похоже, подтверждает в эпоху ИИ соблазнительную теорию «реальной абстракции» марксиста Альфреда Зон-Ретеля. В книге 1970 года «Интеллектуальный и ручной труд» (Intellectual and Manual Labour) Зон-Ретель обрисовал «эпистемологическую критику». Он утверждал, что товарная форма служит источником абстрактного мышления и что в древности опосредованный деньгами товарообмен породил первый пример абстрактной мысли – философию, которая, как и деньги, устанавливает принцип абстрактной эквивалентности между материальными вещами. Товар, который обменивается на другой товар, выступает для Зон-Ретеля парадигматическим примером «реальной абстракции», то есть такой, что выражена посредством вещи. Это происходит даже тогда, когда обмен осуществляется бессознательно (с этим согласились бы и Маркс, и Хайек). Таким образом, абстракция рыночного обмена предшествовала эволюции философских и научных «сознательных» абстракций, повлияв на их развитие.

Зон-Ретель был убежден, что общие идеи философии и аналитической математики исторически возникли, когда первые деньги в монетной форме (сделанные из электрона – природного сплава золота и серебра, который в изобилии встречался в Малой Азии) начали циркулировать в качестве стабильного общего эквивалента в древнегреческих колониях[470]. Согласно версии Зон-Ретеля, как только деньги освободились из-под контроля деспота, их числовая форма вдохнула жизнь в философию как первую форму светской абстракции (действующими режимами абстракции были религия и мифология). Когда через несколько поколений электронные монеты вошли в обращение и усилили торговлю, в греческих колониях возникло первое поколение канонических западных философов, включая Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена. Зон-Ретель утверждал, что понятия тождества, субстанции, делимости и бесконечности, типичные для досократических философов, отражают свойства, измеряемые новым металлическим средством торговли. Таким образом, светское мышление зародилось как сознательная критическая реакция на беды, которые деньги принесли греческому обществу.

Сведение генезиса символических форм к общему денежному эквиваленту слишком легко приводит к фаталистическому прочтению пагубного влияния капитализма на ментальный порядок, постулируя положение вещей, при котором трудно, если вообще возможно, мыслить вне логики капитала. В описании появления концептуальных орудий Зон-Ретель подчеркивал лишь влияние сферы обращения (торгового обмена) и тем самым минимизировал сферу производства (общественное разделение труда). При этом он упускал из виду рефлексию труда посредством орудий и языка, которая, согласно другим материалистическим эпистемологиям (включая теории Жана Пиаже и Петера Дамерова), породила математические абстракции задолго до возникновения торгового обмена[471]. Другими словами, реальная абстракция общественного разделения труда предшествовала реальной абстракции денежного обмена и наемного труда. Абстрактное мышление существовало в обществах, где не было денежного обращения, но существовало разделение труда и, в частности, рабство. Хайек бы счел удобным рассматривать философскую дисциплину в качестве зеркала рыночных абстракций, не упоминая о потенциальной автономии труда и изготовления инструментов. Если изощренный коннекционизм Хайека представляет собой не что иное, как сублимированную версию «рыночной рациональности», то как бы выглядела альтернативная эпистемология нейронных сетей, не созвучная неолиберальному мышлению?

В Grundrisse Маркс представил критику эпистемологии Гегеля, которую можно распространить на меркантильную эпистемологию Хайека. Во введении к этой работе (написанном в 1857 году, за десять лет до «Капитала»), Маркс изложил диалектику абстрактных и конкретных идей с помощью «метода политической экономии», соединив немецкий идеализм и британскую политическую экономию. Поставив под сомнение данные категории повседневного языка, как предлагал сам Гегель в «Феноменологии духа», Маркс подчеркивал, что такое привычное выражение как «труд» представляет собой результат длительного сочетания различных абстракций, а не простое и исходное понятие, с которого следует начинать размышление[472]. По Марксу, «научно-правильный метод» заключается в переходе от хаотического представления идеи в целом (Vorstellung) к более простым понятиям (Begriff), и затем от них происходит движение к воссозданию целого как «богатой совокупности многочисленных определений и отношений»[473]. Описание Хайеком научного метода как создания и уничтожения абстракций (классов, паттернов и т. д.), через которые воспринимается реальность, похоже, не отличается от описания Маркса, хотя политические экстраполяции очевидным образом расходятся. Создание новых идей было для Хайека субъективным делом и проявлением индивидуальной свободы, в то время как для Маркса оно находилось под влиянием общественных производственных отношений и зачастую органично соответствовало логике капитала. Маркс взял в качестве примера труд, который кажется старой, знакомой и простой категорией, превращенной современным капитализмом в абстракцию. Фактически, по Марксу, промышленный капитализм возник через навязывание «абстрактного труда», безразличного к специфике «конкретного труда», превращенного в товар[474]. В отличие от доиндустриального конкретного труда, абстрактный труд измеряется в абстрактных единицах времени, и работники получают оплату пропорционально этим единицам[475]. Исторически рабочий класс в его современном понимании был конституирован в индустриальную эпоху как новый политический субъект путем навязывания всеобщего эквивалента абстрактного труда[476].

В отличие от Хайека, Маркс поставил под сомнение политическую генеалогию категорий экономической мысли. Для него категории мышления – и особенно категории труда – не нейтральны, а скорее присущи капиталистической логике. Таким образом, они способствуют определенной нормализации и эксплуатации общества, а также контролю над ним. Однако, если не впадать в политический фатализм, следует признать, что способность к абстракции никогда не была исключительным атрибутом власти. Чтобы оспорить абстрактный труд в капиталистическом смысле, нужно учесть, что способность к абстракции принадлежит человеческому разуму в его диалектическом отношении к миру, орудиям и технике, а не только к суверенному аппарату, будь он капиталистический или какой-то другой. Как справедливо отмечают политические философы Майкл Хардт и Антонио Негри, «абстракция необходима как для функционирования капитала, так и для его критики»[477]. Каждая абстракция и каждая классификация – это результат общественного разделения труда, противоречий и конфликтов, порождающих знание. Равным образом нейронные сети Хайека и искусственные нейронные сети в целом остаются расширением того самого социального разделения абстрактного труда.